Маша Малиновская – Непреднамеренное отцовство (страница 14)

Смотрю на сына с удивлением. Никогда не замечала в нём такой жёсткости, безапеляционности. Ярослав же, сдвинув брови, опускает взгляд и внимательно смотрит на Романа.

— Мы не лохи, — отвечает, а мне хочется стукнуть его за это слово. Я же только что сделала замечание Ромке! Ему четыре, и ребёнок не должен говорить такие слова.

— Итак! Приготовиться! Начали! — даёт команду ведущая конкурса.

— Подсади, — командует мне Нажинский и опускается на одно колено.

Я подставляю сцепленные ладони Ромке под ступню и помогаю взобраться Ярославу на спину.

— Держи крепче его! — даю наставления. Неспокойно как-то.

Нажиснкий моё замечание игнорирует и стартует, подхватив Ромку под ноги. Но резко так!

Пробегает по разложенный кольцам, проползает на коленях под верёвочным потолком, а Ромка в этот момент крепко прижимается к его спине, потом они оба по-пластунски преодолевают тканевый тоннель, и Рома снова взбирается Ярославу на спину.

Рукоход Нажинский проходит удивительно быстро, оставив позади соперников трёх команд, но Ромка рано радуется этому и, запищав, вдруг срывается. Я вскрикиваю и леденею от страха, потому что лесенка эта выше роста Нажинского сантиметров на сорок, и если Ромка свалится, то сильно ударится.

Но этого не случается. Не знаю, какие там резервы у него включились, но охают все в зале, когда Нажинский успевает навесу поймать и перехватить Ромку одной рукой и усадить себе на бедро. Тот хватается за него ногами и руками, и они продолжили движение.

— Вот это боевое слаживание! — комментирует ведущая. — Сразу видно, что отец и сын — команда!

Ох, знала бы она…

Но ведь в этот момент они действительно сработали как настоящая команда.

Они добраются до тумбочки с ребусом первыми. Отсюда, где я стою, не слышно обсуждения, но спорят они жарко. Именно вместе решают, а не Ярослав за обоих. Это странно, диковинно и очень неожиданно. Будто на равных.

И когда, судя по всему, находят ответ, то вдруг стукаются кулаками.

Поразительно.

И поразительно не только то, как они оба включились в команду, а то, что я чувствую, наблюдая.

Я так боялась, что Ромка разочаруется в отношении к нему отца, что не заметила, как… стала этого эгоистично хотеть. Потому что привыкла, что Ромка только мой.

Знаю, что это неправильно, но в душе начинает что-то гореть, когда он смотрит на Нажинского с безусловным восторгом в глазах.

Обратный путь они проходят ещё более гладко и слаженно. Тут и без решения судей видно, что наша команда в этом этапе конкурса победила.

Нажинский выглядит сдержанным, но удовлетворённым, а Ромка в силу возраста ликования не скрывает.

— Мам, ма-ама! Ты видела? Видела? Ну как мы с папой всех сделали!

— Видела, зайчик, вы молодцы! — прижимаю сына к себе.

— Мы настоящая команда! Да? Видела же?

— Да!

Дальше всё проходит на этой же волне. Мы занимаем первое место и в двух следующих конкурсах с большим отрывом в баллах.

Для этого приходится и в мешках прыгать, и по камешкам, втроём держась за руки проходить в конкурсе «Пол — это лава», и даже мне сработаться с Нажинским, когда несём Ромку, повисшего на гимнастической палке.

В итоге, к моему невероятному удивлению, мы одерживаем победу. Радости Ромки просто не передать. Он крепко обнимает сначала меня, потом Нажинского, долго пищит и хлопает в ладоши.

Насчёт Ярослава я не могу сказать, что передо мной вдруг явился другой человек. Он тот же: сдержанный, жёсткий, предельно лаконичный и конкретный. Будто просто пришёл выполнить очередную бизнес-задачу.

Но всё же в какой-то момент, совсем короткий, я совершенно случайно замечаю промелькнувшую в его взгляде эмоцию. И это не радость или веселье, даже не удовлетворение результатом. Это… грусть.

Почему она? Может, он позволил себе вспомнить что-то из своего детства? А может и не позволил вовсе, а само прорвалось?

Он сложный. Я это вижу, чувствую. И я для себя совершенно точно решила, что мне совсем не интересно разгадывать его. Меня это злит, напрягает и раздражает.

Но… мысли, почему-то, уже не впервые возвращаются к этому. Ещё и замечание Артёма о том, что мать Ярослава не позволяла ему играть игрушками, считая, что разбалует этим.

Сначала я восприняла эту фразу как шутку, но потом задумалась. Если это правда, то это ужасная жестокость по отношению к ребёнку. Неудивительно, что Нажинский вырос таким закрытым и жёстким.

По дороге домой Рома болтает без умолку. Он перевозбуждён и, кажется, вечером уложить его просто так не получится. Но потом его будто срезает. Он тускнеет на глазах.

Сначала мне кажется, что Рома просто выжат после такого эмоционального дня, но когда я его обнимаю, то понимаю, что он весь просто горит. Мой настоящий кошмар — его высокая температура.

17

Снова растёт. А я ведь только три часа назад давала лекарство, и упала температура далеко не сразу, а начала снижаться только через час. И вот спустя ещё два снова ручки у ребёнка холодные, а сам он дрожит во сне.

Рома болеет не часто, некоторые мамочки в садике не забывали мне даже об этом сказать. Некоторые даже с откровенной завистью.

«Моя в сад неделю ходит, а потом две дома сидит. А ваш вон без перерыва уже третий месяц. Повезло»

Мне не раз хотелось пристукнуть за такие слова. Я хоть и не особенно суеверная, но, как говорится, счастье любит тишину. Да и так получалось пару раз, что едва кто-то заикнётся, что Ромка мой редко болеет, как он буквально на следующий день с соплями просыпается.

Но вот если сын заболевает, то для меня это как минимум две-три бессонные ночи.

Принимаю решение измерить минут через десять, если цифры будут неуклонно расти, то дам жаропонижающее. А пока проверяю, все ли заведённые мною будильники через каждые тридцать минут активны. Может кто-то скажет, что это паранойя, но мне хватило двух раз, когда я не завела будильник через полчаса, а поставила через два. И у сына за эти два часа температура прыгнула с тридцати семи и четырёх до тридцати девяти и семи.

— Почему ты не ложишься спать? — спрашивает Нажинский, когда я спускаюсь в кухню из детской спальни. Хочется чаю. А он сидит с ноутбуком.

— Планирую измерить температуру Роме скоро.

— Ты же сейчас измеряла.

— Она может резко вырасти. Если это случится, я дам ему лекарство.

— А не проще предупредить? — он пожимает плечами. — Дать превентивно.

— Нет, — я включаю чайник и присаживаюсь на стул возле стола. — И так приходится давать часто.

— Это опасно? — спрашивает как-то иначе, чем обычно.

— Что это? Температура? Скорее всего нет. Обычный вирус, думаю. Но я тревожная мать, поэтому для меня каждый эпизод болезни Ромы — нечто ужасное.

— Тогда тебе нужен психотерапевт. А ребёнку можно дать лекарство и не тревожить бесконечными измерениями.

Вот же ты умный, Нажинский!

— Так у тебя всё просто! — шиплю, обернувшись к нему. — Сам сходи к психотерапевту, а то тебе зачем-то стало необходимым удовлетворить потребность в семье, а как это сделать по-нормальному, никто не научил.

Выплёвываю ему это, а потом прикусываю язык. Наверное, про не научили не стоило. Вдруг у него действительно было трудное детство, а я тут сыплю соль на рану.

А с другой стороны, почему мне не должно быть плевать? Он устроил мне проблемы на работе, а потом натравил опеку, и я уверена, что это его рук дело. Так что я имею права не жалеть Нажинского. Он не маленький ребёнок.

— Я не понимаю твоих возмущений, София, — говорит он абсолютно спокойно, будто рассуждает о процентах прибыли. — Очевидно же, что жизнь со мной имеет намного больше плюсов.

— Серьёзно? — оборачиваюсь и складываю руки на груди. — Например?

— Это настолько понятно, что меня даже удивляет, что человек с таким складом ума, как у тебя, этого не понимает. Возможность жить в столице, возможность получать более высококвалифицированную медицинскую помощь, более качественное образование, шире возможности культурного развития.

Он всё просчитал и совсем не понимает сути.

— Семья — это не только возможности, Ярослав, — говорю устало, потому что у меня абсолютно пропадает какое-либо желание спорить. Это ведь как со стеной. — Это любовь, ласка, душевное тепло, взаимоподдержка. Это улыбки по утрам и тихие разговоры вечером на кухне, понимаешь?

— Мы сейчас тихо разговариваем на кухне.

Из чего он сделан? Из стали? Из камня? Даже камень нагревается от тепла ладони. Но не Нажинский.

— Спокойно ночи, — качаю головой, потому что объяснять что-либо просто бесполезно, и ухожу к Ромке.

Утром я вскидываюсь с ощущением, что случилась беда. Почти восемь. Восемь! А температуру я Роме измеряла в шесть. Спрыгиваю с постели и бегу к нему.