Маша Ловыгина – Шишимора (страница 42)
— Нет, — покачал головой Павел. — Знаете, я сейчас кощунственную вещь скажу, но когда дед умер, мы вздохнули с облегчением. Бабушка была человеком старой формации, считала развод неприемлемым. Воспитание такое... Дед умел зарабатывать даже в те времена, собственно, его наследство позволило нам заниматься тем, чем хочется. Но нрав у него был и правда буйным. Говорят, противоположности сходятся. Наверное, так и есть в большинстве случаев. Наша бабуля была самым нежным и добрым человеком. А сколько историй интересных рассказывала! — Глаза Павла просияли. — Вот, например, помню... Она тогда еще молодым специалистом была, ездила в геолого-разведывательные экспедиции врачом. Представляете, однажды им по рации сообщили, что в поселке женщина рожает. Добираться долго, дороги размыло. Погода ужасная. Ну, а что делать? Пошли они с провожатым. А когда в поселок пришли, оказалось, что женщина двойню родила.
— Зря, получается, шли?
— Ну что вы, как же зря! Принять роды — одно, а там еще проверить, обработать, зашить, за детьми понаблюдать. Но я не про то. Рассказали ей, что женщина-то при смерти уже почти была. А тут к ним в поселок девчонка пришла, совсем молоденькая! И прямиком к тому дому, где роженица криком исходила. В дверь без стука, никому слова на сказала, и прямиком к ней. Постояла у постели, руку на живот бабе положила и... — Павел сделал паузу. — Ни как звать, ни откуда она, никто не знал. Так после этого и разродилась та женщина.
— А девушка куда делась?
— Как испарилась! Слушайте дальше. Через пару дней их в другое селение позвали. Там у ребенка температура за сорок и кашель страшный начался. А когда они туда добрались, опять та девушка вперед них побывала. Удивительно, правда? Как она умудрилась через тайгу так быстро там оказаться? Расстояния-то не маленькие. Их самих в поселок на лошадях везли. Но самое интересное случилось потом! Встретила она ту девушку! Прямо в тайге!
— Ого!.. Это как?
— А вот так! Они лагерем стояли, образцы породы собирали. Бабушка как раз рисовала. Я вам говорил, что она интересовалась живописью и психологией. Делала зарисовки тех мест, где бывала, людей. И их просила что-нибудь нарисовать в своих блокнотах и альбомах. А еще фотографировала. Был у нее старенький «Кодак». Так вот, сидела она на пенечке и вдруг глядь, а на опушке она стоит. Молча стоит и смотрит... Бабушка ее позвала, предложила еды и погреться. Понятно, что девушка местная, не городская. Одета странно, но в таежных заимках и поселках не до красоты. Стала расспрашивать ее: кто, откуда. Но девчонка все молчком. И на еду не накинулась, только конфету съела. «Школьную». Вы, наверное, не помните таких, а я еще застал. А потом бабушку геолог окликнул. В тайге зверья много, опасно. Она вещи оставила и к нему пошла, чтобы объяснить все, а когда вернулась, девушки уже не было.
— А вещи?
— Вроде все на месте осталось. А она исчезла...
— Как интересно... — прошептала Аглая.
— Много чего есть на свете удивительного, — согласился Павел. — И рассказы бабули — тому прямое доказательство.
— Я бы не смогла жить в тайге.
— Я тоже. Но есть любители даже сейчас. Тянет их туда неведомая сила. Потом бабушка деда встретила, они поженились. Больше она в экспедиции уже не ездила, работала сначала в больнице, потом здесь фельдшером. Все ее помнят и любят. Разбередил я себе душу воспоминаниями, давно пора было ее записи перебрать. Есть у меня мысль книгу о ней написать.
— О, это потрясающая идея, Павел! По-моему, нет ничего лучше для того, чтобы прославить Спасское и усадьбу, чем написать о человеке, которого здесь помнят и уважают.
— Спасибо, Аглая! Ваша поддержка бесценна.
— Да что я... Это я вас с Ирой должна благодарить. Кстати, она сказала, что где-то у вас здесь тоже бабка-ведунья живет?
— Поговаривают, что да. Появилась лет десять назад, кажется. Но насчет того, ведунья она или просто сумасшедшая, не могу сказать. Сам с ней не встречался. А кто-то, наверное, и видел в лесу то ли бабку, то ли молодую девушку. Люди горазды придумывать на ровном месте.
— Да, наверное... Пора нам. — Аглая посмотрела на небо. — К грозе дело идет...
— Может, все-таки останетесь?
— Нет. Не сегодня. Мне нужно кое-что проверить...
— Что именно? — удивился Павел.
— Да так, не обращайте внимания...
Аглая подошла к сыну и потрепала его по взъерошенной макушке.
— А у кого это коленки зеленые? Пойдем, малыш!
Внезапно она услышала шорох и, повернувшись, посмотрела на заросли сирени. Ветки еще шевелились. Наверное, птица, решила она и взяла Тимофея за руку.
— Я вас провожу, Аглая! — крикнул Павел. — И не спорьте! Мне Родион написал, нам с ним поговорить нужно. Он подойдет сейчас.
— Буду очень рада, Павел! — предательски вспыхнула она, услышав имя участкового.
— Пять минут, только Ирочку проведаю!
Глава 37
Как уйти? Как скрыться и забыть обо всем, что с тобой происходило? Здесь все, что ты знаешь, к чему привыкла. Здесь матушка...
Вокруг забор, над головой синее небо, а ты — словно муха, попавшая в прозрачную банку. Есть такая у Галины, маленькая, пузатая, с полустертой бумажкой на боку. В ней хранились огуречные семена. Раньше Прасковья на нее внимания не обращала, а теперь ей до всего дело есть, все подмечает. Потому как думать надо о том, как убраться отсюда.
— Стек-ло, май-о-нез, — посмеиваясь, постучала заскорузлым ногтем по бумажке тетка. — Чего зенки-то выпучила? Тебе это ни к чему.
И правда, к чему ей это? И что такое май-о-нез?
— Бабье дело — детей рожать и кормить. — Галина закрутила крышку и убрала пустую банку на место. По осени в нее сухие семена ссыплют до поры до времени.
— Тянет живот-то?
Прасковья кивнула. А что поделать, не скроешь, если постоянно по женской нужде бегаешь. Кончились золотые денечки. Тетка выдала тряпицу и велела отрывать и стирать, когда нужно. А еще ленты красные повязала, как обещала...
— Ничего, ничего... — Кряхтя, тетка поволоклась в другой конец избы, а Прасковья на банку еще раз поглядела и задумалась. Стек-ло... куда стекло, зачем? Глянула, а Галина на лавку села и замерла, уронив голову на грудь. Дышит хрипло, со свистом.
Прасковья банку хвать и в карман. Потом бочком в хлев. Скотину напоить надо, а значит, на реку сходить. Светку-то течением унесло, так и не нашли. Так говорят. Но как знать, может она теперь у водяного прислуживает?
Идет Прасковья с ведром, под ноги глядит. Трава зеленая, сочная.
Ежели бежать, то по теплу. Дикий зверь уже отъелся после зимы, видела она, как медведь рыбу с реки на другом берегу тащил. И волки теперь реже воют. Зайцев, сусликов и птицы разной в тайге прорва. Что ж, конечно, и она может чьей-то добычей стать. Да лучше так, чем к отцу Дементию в дом попасть.
Вода в реке серебристая, прохладная. Прасковья ведро поставила, а сама в сторонку, в овражек отошла, банку из кармана достала и на корточки присела. Банка — что ведро, только маленькое. Но ведь в воду поставишь, а ее не видно! Чудо, не иначе. И не протекает!
Она обтерла банку подолом и с замиранием сердца смотрела, как солнечные лучи через стенки пытаются внутрь пробраться. Переливаются, играют, аж глаза слепит!
Вылила воду и снова банку в реку окунула, только теперь вверх донышком. Подержала, а потом приподняла...
— Прасковья!
Сердце колотнулось и замерло. Ненадолго, по привычке, а голова-то все равно кругом пошла.
— Чего ты там сидишь?
«Уйди! Глаза бы мои тебя не видели!»
— А я смотрю, ведро стоит, а тебя нет. Испугался. Мало ли...
«Не дождешься, ирод окаянный...»
Пришлось встать, банку в карман засунуть, теперь обмочилась вся. Повернулась к нему, рукой махнула, мол, все хорошо. А губы, что деревянные, никак в улыбку не сложатся.
— Давай я сам воды наберу и к избе снесу, — предложил Лешка.
Ох, пресвятые угодники, до чего ж он хорош... И рост, и плечи, и кудри светлые, буйные! И бородка на лице. Короткая, да густая... Воистину, никогда не узнаешь, что у человека внутри. Лицом хоть свеж и мил, а глянет, и черно становится перед глазами.
— Отец про тебя спрашивал! — сказал, пока вниз спускался.
Сапоги скинул, штанины подвернул и с ведром туда, где поглубже, пошел. А сам оглядывается, улыбается. Будто весть хорошую принес. А то и хорошая, что все знают про нее, про Прасковью. Быть ей избранной. Невестой.
Следят за ней, она и сама это чувствует. Но стоит кому прямо в глаза глянуть, застывает человек, что дерево. Подумала бы, что понимают ее мысли, так нет же, куда им! О гадком размышляют, тьфу, прости господи! И Лешка знает, что у Дементия ей испытать придется. Знает, а лыбится.
Вот и она улыбнулась через силу, а ему того и надобно. Воды набрал, опять сапожищи вздел и к избе пошаркал. А она за ним. Не рядышком, а в нескольких шагах, чтоб никто ничего лишнего не заподозрил. У них с этим строго.
Идет Прасковья, прикидывает. Тетку надобно поберечь... Нужна она ей, без нее уйти не удастся. Плоха Галина совсем стала, значит, следует нити-то поослабить.
Вот это правильно, так тому и быть! Мало времени у нее осталось, ой, мало! Что же придумать, как тетушку разлюбезную заставить с ней в лес пойти?
— Вчерась капканы проверял и знаешь, что увидел? — через плечо крикнул Лешка. — Подберезовик! Крепкий, ажно слюни потекли!