Маша Ловыгина – Кривое зеркало (страница 29)
Номер был небольшим и даже уютным. Нелли равнодушно огляделась и села в глубокое кресло. Она молчала, терпеливо дожидаясь, когда Борис договорится обо всем с хозяином. Алимов вернулся, принеся с собой чек. Он боялся того, что Нелли потребует сделать ей укол, но она, не говоря ни слова, высыпала порошок на журнальный столик и деловито вытащила из волос длинную серебряную шпильку. Открутив с обоих концов острую часть и инкрустированный шар, женщина дунула в получившуюся полую трубку. Нелли уже не обращала внимания на Бориса, и он, видя это, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Минуя мрачного вида охранника, Борис остановился и, оттянув галстук, негромко произнес:
— Проверяйте через какое-то время. В случае чего, звоните.
Охранник кивнул, всем своим видом показывая понимание. Борис спустился в холл и вышел на улицу. Его вновь охватила жуткая апатия. В горле застрял комок, который мешал дышать, заставляя что-то в груди болезненно переворачиваться и отдаваться в висках тупой неприятной болью. Он терял Нелли, а значит, постепенно умирал сам, жалея лишь о том времени, когда можно было помочь…
…Он любил ее давно, лет с шести, наверное. Сколько себя помнил, чувства его оставались столь же глубокими и упоительными. Нелли была его идеалом, и этот идеал он возвышал и боготворил в своих мыслях и мечтах. Собственный отец растоптал его душу. Борис в силу возраста поздно узнал о том, какие отношения связывают его сестру и отца. А когда узнал, то пережил сильный эмоциональный срыв, излечение от которого получил лишь несколько лет спустя. Тогда ему исполнилось двадцать два, он окончил институт и поступил в ординатуру. Но в тайне Борис лишь ждал удобного случая, чтобы отомстить. Нелли должна была принадлежать только ему! А Шамиль столько лет держал Нелли в качестве наложницы, потом отдал ее Сергею Лисневскому. И отец, и ее муж, и сам Борис, сломали ей жизнь, ее волю, ее судьбу. Им и отвечать за содеянное.
21
Дима получил задание гораздо раньше, чем ожидал. Работа инструктором, на удивление, оказалась интересной и многообещающей. Ребята, в свободное время предававшиеся определенного рода порокам, на занятия приходили собранными и чаще всего делали однозначные выводы касательно борьбы с этими пороками. Дима подозревал, что без воспитательной беседы Паши тут не обошлось, но явных признаков насильственного воздействия на умы братков не наблюдалось. Кроме тренажерного зала и бассейна в распоряжении Димы находился небольшой пустырь, который в течение двух занятий, посредством силового выкорчевывания кустов и пней, превратился в мини-стадион. Первое время на загородную спортивную базу новому инструктору приходилось добираться общественным транспортом, что доставляло некоторые неудобства. Но главный тренер, Лев Петрович Маршанов, по прозвищу Макинтош, герой первой афганской, жесткий и суровый мужик, распорядился выделить Диме комнату отдыха, где тот мог в случае чего остаться на ночевку. Отношения между ними не были дружескими то ли в силу разницы в возрасте, то ли по иным причинам, но взаимное уважение присутствовало, что давало надежду на доверие. Со временем Мизинец обещал вертолет для того, чтобы пацаны, стремящиеся достичь уровня спецназа, могли прыгать с парашютом и выполнять более сложные задания в предлагаемых условиях. Макинтош щурил светлые глаза и почесывал загорелый щетинистый подбородок, глядя на то, как Паша Мизинец готовит свою маленькую армию. Закрытый частный спортивный клуб «Эдельвейс» исправно платил налоги и не привлекал особого внимания, но старый лис уже чувствовал, как потихоньку земля под его ногами нагревается.
— Опять ночевал здесь? — спросил Макинтош, глядя из-под насупленных бровей на то, как Дима поднимает штангу из положения лежа, — я в твои годы по девкам бегал так, что не одну успевал за вечер ублажить. А вы что за поколение? Ни идеалов, ни страстей…
— Зато вам, Лев Петрович, и того и другого с лихвой досталось, — Дима аккуратно поставил «железо» на место и, взяв полотенце, утер пот со лба, — чего-чего, а идеалов лет тридцать назад было столько, что хватило бы не только на мое поколение.
Маршанов усмехнулся и, засунув руку в карман спортивного костюма, погремел в нем ключами, — ты прав, конечно, что сказать. Я тоже молодой был горячий, правду искал. Отца репрессировали, потом реабилитировали. Он у меня военным был, летчиком. Я ж поздним ребенком родился, мать отца ждала, замуж не выходила. Так-то. В летное тоже хотел, да не получилось, забраковали. Смешно сказать, ростом вышел. Зато в «войска дяди Васи» без проблем, да. Так до самого увольнения считай на одних идеалах, а вот вас, молодых да ранних, не пойму. Страна в вас столько вложила, сделала первоклассных военных, а вы за бабло воюете, ищете местечко потеплее, а если что не по нраву, то бежите из армии, — Маршанов махнул рукой с наколкой «ВДВ» и вышел из зала.
Дима посмотрел на чуть заметно дрожащие пальцы и, отбросив полотенце, лег на прохладный мат, закрыв глаза. Макинтош был прав в одном: следовало оставаться верным одной идее, иметь стальной стержень внутри. Вот у Лехи он был, этот стержень. Он с ним родился и рос вместе с ним. Дима поначалу даже не верил, что у него появился такой друг как Леха Бахтин. Еще бы, на целый год старше, опытней, непререкаемый авторитет среди курсантов училища, он добился этого не только умом, но и кулаками. Старшекурсники старались не вступать с ним в полемику, дабы не выглядеть смешно, да и драка на определенном этапе и при любом раскладе не принесла бы должного удовлетворения, так как Леха все равно оставался правым, особенно если вставал на защиту более слабого. Дима слышал, что семья у Лехи пьющая, отец бил его, почем зря, и в военное училище его помогла устроить учительница, бывшая фронтовичка и Герой Труда, проживавшая в соседней квартире. Леха был ей очень благодарен, и в увольнительную бегал к ней, минуя обшарпанную дверь отчего дома.
Дима, росший с матерью, даже не догадывался, что в мире существует столько зла и насилия. Мать оберегала его, говоря даже в трудные безденежные времена, что все образуется, и господь бог не даст им умереть с голода. Он ей верил, пока господь не забрал ее к себе на небеса. Диму долго душила злость на несправедливость произошедшего, только со временем он смирился и то лишь потому, что в его жизни появился Леха. Бахтин не был идеальным, он курил, стоя за воротами училища, спорил с преподавателями, если не соглашался с ними, но никогда не хамил. Будучи человеком циничным, он не позволял себе расхлябанности и сквернословия, умея одним взглядом доказать свою правоту и поставить зарвавшегося человека на место. Бахтин был волком-одиночкой. Почему он приблизил к себе новичка Комарова, не знал ни он сам, ни, тем более, Дима. Один мог рассказать, второй умел слушать. Дима на многие вещи взглянул по-новому, может быть, в какой-то степени глазами Лехи, но это заставило его задуматься о мире, о себе, о том, что происходит вокруг. В свои годы он и не представлял себе, каким емким и красочным может быть внутренний мир человека. Бахтин обладал удивительной способностью впитывать знания, переваривать их, и в свойственной только ему манере, применяя полученный опыт, передавать эти знания дальше. Он воплощал в себе, по мнению Димы, все качества, свойственные человеку будущего. Да, это был тот идеал, которого бы хотел достичь Дима Комаров. Хотел…
Дима вздрогнул и открыл глаза. Так, держать себя в руках и не расслабляться. Сегодня у него ответственный день. Через полчаса подъедут ребята, а вслед за ними Паша и Семен. Мизинец предупредил Диму накануне, особо отметив, что хочет предложить интересное дело, связанное с опасностями и риском. Времени оставалось совсем немного, как раз столько, чтобы принять душ и проветрить помещение спортзала.
Проходя мимо дверей тира в душ, Дима услышал глухие выстрелы. Остановившись, он взялся было за ручку, но передумал. Макинтош не любил, когда его отвлекали.
…Семен погладил бритый затылок и обратился к сидящему рядом Паше:
— Ты уверен, что он согласится? Я бы очень не хотел, чтобы все сорвалось. Слишком мало времени, я не смогу найти подходящего человека. Лёва сказал, что в последние дни он практически не покидал территорию «Эдельвейса», а значит, нигде не засветился.
— Это особенно радует, — усмехнулся Паша и почесал мясистый нос, выставив розовую культю мизинца. — Нам ничего не остается, только поговорить с ним, и достаточно откровенно.
— Насколько откровенно?
— Сёма, не мне тебя учить, — Паша Мизинец усмехнулся, — как частенько говорит Лева, у человека должна быть идея. Уверен, что у паренька кое-что в голове имеется…
— Тогда, следуя твоей логике, он должен отказаться.
Огромный «джип» мягко затормозил у металлических ворот «Эдельвейса». Два охранника подошли к машине и, пока ворота разъезжались в стороны, встретив руководство, сопроводили его вместе с личной охраной внутрь спорткомплекса.
Две пары выходили на спарринг и по свистку Димы сходились на татами. Остальные болели неистово, оглашая зал победными или разочарованными криками. Паша Мизинец скандировал «Вали всех!» и постоянно вскакивал со своего места. Дима был не совсем доволен своими учениками, многие лишь поначалу выполняли его уроки, а затем переходили к дворовой дуэли. В какой-то момент Дима даже перестал свистеть в свисток, напоминая участникам о существующих правилах, видя, какое удовольствие происходящее на татами доставляет всем. Лев критически качал головой, но не скрывал иронической улыбки в уголках жесткого рта. Дима поймал на себе взгляд Семена и почувствовал легкий холодок, пробежавший вдоль позвоночника. Семен явно думал о чем-то другом, и борьба в этот момент интересовала его меньше всего. Во время перерыва, когда Дима объяснял Сергею Позгалеву его дальнейшую стратегию по отношению к будущему противнику, Семен сам подошел к ним и отвел Диму в сторону.