Маша Гаврилова – Я обязательно уволюсь (страница 14)

Но теперь я срочно должна была найти новую собаку. Требования к собаке были простые: близко к дому, небольшая, ежедневный выгул. И такая собака быстро нашлась. Его звали Чмоня, и выглядел он соответствующе. Так, как будто бы не смог определиться, длинношёрстная он собака или короткошёрстная, поэтому его шерсть торчала патлами. Взгляд его вызывал жалость, иногда он казался очень испуганным, но в основном так, будто его били всю жизнь. Он был породистым, и его порода называлась «московский дракон». Наверное, хозяева были те ещё выдумщики. На самом деле Чмоня был обычной дворняжкой из подворотни, просто его слишком любили, чтобы признаться в этом.

Чмоня носил кожаный ошейник, на нём висел адресник, поводок у него был рулеткой. Квартира его хозяев была вся в лакированном дубе, с кожаными креслами и диванами. Чмоня ел только влажный корм, исключительно оленье мясо. Часто Чмоня ждал меня не в квартире, а в машине – его привозил со стрижки водитель. Мне хотелось встретить его хозяев, узнать, кто они, какие они, но оставалось только строить теории.

Я всегда переписывалась с хозяйкой, а дома никогда никого не было. Фотографии в мессенджере у неё не было. Я представляла, что у Чмони двое хозяев: мужчина с большими привилегиями и женщина, которая всегда мечтала о ребёнке, но не смогла его завести. Я ошибалась: хозяйкой оказалась хрупкая молодая женщина, она однажды открыла мне, попросила помыть Чмоне лапки и ушла. Она выглядела очень больной и слабой. Наверное, поэтому Чмоня ездил с водителем и нуждался в выгульщицах.

Характер у Чмони был несносным. Он обожал улицу, обожал бегать за голубями, обожал прыгать в сугробы, скользить по льду и лаять на людей. Общаться с другими собаками Чмоне запрещали – он начинал на них нападать. Чмоня был шустрым, меня в нём поражало сочетание дистрофии и большой любви к жизни. Ни у кого из моих знакомых не было столько энергии и витальности.

После первой прогулки с Чмоней я вся вспотела и выдохлась, в мои осенние ботинки забился снег, он медленно таял, и от этого стопы раздулись, в ботинках стало мокро и тесно. Шапка скособочилась, в уши задувал февральский ветер. Чмоня устал, его потряхивало от холода, но он всё равно не хотел возвращаться домой – он предпочитал пролезть за забор, пойти за человеком, запах которого ему понравился.

Если бы я не отказалась от Тамары и Сухаря, у Чмони не осталось бы шансов. Единственным достоинством Чмони была близость к дому Антона, который возвышался далеко за железной дорогой, кажется, это было МЦК. Каждое утро я фотографировала дом и складывала в отдельную папку на телефоне. В этом был вуайеризм, в этом была моя любовь.

На следующей прогулке меня ожидало новое испытание: одеть Чмоню в курточку. На столике лежал собачий комбинезон цвета хаки со стразами. Его нужно было натягивать через голову, а затем каждую лапку просунуть в отдельный рукав. Когда я взяла комбинезон в руки, Чмоня отошёл от меня, недобро поглядывая на свою одежду. Видимо, он не был модником. Я осторожно потянула Чмоню за ошейник одной рукой, в другой у меня был комбинезон. Чмоня сильно напрягся и зарычал. Я накинула на него комбинезон, начала натягивать на шею. Он вырвался из моих рук, отбежал и, видимо, пытался разгрызть комбинезон изнутри. Это выглядело жалко: щуплая злая собачка с тряпкой на голове. Я успела ухватить его и быстро натянуть на передние лапы рукава, потом на задние; всё время он клацал зубами и страшно рычал. Меня пугали до дрожи эти звуки, эта возможность быть укушенной. Так случился момент истины, настоящее просветление: я поняла, что никогда и ни за что не заведу собаку.

Лена позвала меня на кофе. Она больше не вызывала зудящего раздражения, только отстранённое любопытство. Мы разговаривали о мелочах: новые сериалы (я не смотрела), новые песни (я не слушала инди-рок) и Ленины амбиции (выставка фотографий). Встреча как встреча.

Лена всё говорила о выставке и говорила. Оказалось, что у неё уже есть идея для проекта: исследование её семейной истории в виде фотографий. Я спросила:

– А Антона ты будешь снимать?

Лена смутилась, замялась, вся скомкалась. Я тоже смутилась, но застыла. Наверное, Антон для неё ещё не был историей, был настоящим. Фотографировать она собиралась бабушкину дачу, папин гараж и двор, в котором провела детство. Стало неловко за себя. Я перевела разговор на другую тему – общую знакомую, которая недавно родила.

Мы стояли на остановке, ждали автобус Лены. Я молилась, чтобы он поскорее приехал, было невыносимо холодно, ветер задувал под пальто, не заправленную в штаны рубашку и касался белой кожи на животе. Ветер заползал под мои джинсы снизу и обвивал ноги ледяными щупальцами. И Лена сказала: «Я хочу бросить Антона». Она сказала это из воздуха, без контекста и без смысла. Она сказала это так легко, как будто каждый день кого-то бросала. Она слегка улыбнулась. Я ужаснулась.

Подъезжал её автобус. Она протараторила:

– Я очень его люблю, но так нельзя, так больше нельзя. Я не знаю, что он чувствует. Я живу с ним, но он всегда тайна, всегда. Я провожу с ним каждый день, мы вместе засыпаем и вместе просыпаемся, и он ни разу ничего не сказал о своих чувствах. Когда происходит что-то и я плачу, он каменеет. У него было трудное детство, я понимаю, но находиться с этим рядом у меня не получается. Мне больно смотреть на него, потому что он дорог мне, но эту границу между нами ничем не разрушить. Раньше я думала, что наши чувства с ним – они наши. Всё у нас было общим, а теперь всё это вдруг стало моим, а у Антона ничего не осталось для меня.

Дверь автобуса закрылась, и я осталась стоять на остановке ошарашенная и уже заледеневшая. Антон был похож на озеро без дна. Я никогда не знала, что он чувствует и думает, что его волнует, только догадывалась. Наверное, я полюбила эту загадочность, эту зеркальную гладь спокойствия и скрытности. Озеро не всегда бывает тихим: Антон умел проявлять какой-то спектр чувств, но не умел доверять самые важные. Я бы не удивилась, узнав, что он никогда не признавался Лене в любви. Наверное, в этом озере нельзя было плавать, только утонуть, и Лена-лебедица утонула. Она утонула, стала утопленницей и доверила мне эту большую тайну, как окунула в кипяток, а я и не заметила. Хранить тайны мне удавалось из рук вон плохо. Единственным, чью конфиденциальность я соблюдала неукоснительно, был друг-которому-нельзя-выходить-из-дома. Все остальные тайны я пробалтывала – всегда случайно и не со зла. Эту тайну проболтать было нельзя, и меня тяготило это знание.

Через три дня после кофе с Леной я встретилась с Антоном. Мы давно договаривались сходить на каток, и вот наконец у него появилось свободное время. Поначалу я хотела отменить встречу: не могла представить, как разговаривать и держать рот на замке. И всё-таки с Антоном мы давно не виделись, он был слишком занятым, думал о чём-то своём и жил какой-то далёкой и отшельнической жизнью. Поэтому я согласилась.

Ожидания не оправдались. Тайну я не выдала, всё было хорошо. Мы скользили на льду, запинались о неровности, ехали наперегонки и вместе по кругу. Икры тянуло, стопы застыли в неестественном положении, большие пальцы на ногах не чувствовались и наверняка посинели. Мы пошли в «Братья Караваевы» около катка и сели греться. Я заказала мятный чай и штрудель, а Антон взял какое-то сытное хрючево.

Антон замолк и замер, как будто хотел сказать что-то важное, но не мог. Поэтому на всякий случай я насторожилась. Он улыбнулся смущённо, очень нехарактерно для себя и сказал:

– Я хочу ребёнка. Лена всегда хотела, часто об этом говорила. Я сомневался, тогда не было работы и какой-то стабильности. Теперь все сомнения ушли.

Я подумала, что Антон сошёл с ума, и улыбнулась. Ленин голос звучал у меня в голове: «Нам с ним пора расстаться». Может, сошла с ума Лена. Я не представляла, что два человека, живущих вместе, могут быть так далеко друг от друга. Антон никогда не рассказывал мне вообще никаких тайн, поэтому как-то отреагировать у меня не получилось, нам стало очень неловко, и мы поскорее разошлись.

Об их расставании мне теперь напоминала каждая прогулка с Чмоней. Мы шли с ним, и я смотрела на их дом, представляла, как они спят вместе, утром Лена делает кофе, а Антон утыкается в телефон. Чмоня лаял на прохожих, а я думала о том, что они никогда не ссорятся, Антон собирает все свои эмоции в глубокое озеро, а Лена не рискует туда нырять. Чмоня писал на колёса машин и пытался выбежать на дорогу, а я всё думала и думала о жизни Антона и Лены. Чмоне это было не по душе, и он стал менять маршрут, отводить меня к скверику, где гуляли другие собаки. За Чмоней приходилось следить внимательнее, и мысли об Антоне и Лене отступали.

Мне часто снилось их расставание. Как они смотрят друг на друга с тоской. Как Антон плачет впервые в жизни. Как Лена уходит, а Антон бежит за ней. Антон увлекался снами, собирал коллекцию из чужих снов. Он всегда просил пересказать самые интересные сны. Теперь я врала: ничего интересного, ничего весёлого, одни кошмары. Их потенциальное расставание и правда было кошмаром. Даже поспать спокойно Антон и Лена мне не давали.

Ненависть Чмони к комбинезону росла, и он всё активнее пытался покусать меня, от этого я его боялась сильно-сильно. На улице он меня не слушался, получалось приманить его только лакомством, и я этим пользовалась, пока хозяйка не написала мне огромное сообщение о его диете и о том, что я перекормила его и теперь у него будут большие проблемы со здоровьем. В конце она восклицала: «Неужели вы не понимаете, что такая редкая порода нуждается в культивации и заботе, а не во вреде!» Я снова посмеялась над выдуманной породой «московский дракон» и решила погуглить.