Марьяна Сурикова – Гимназия Царима (СИ) (страница 78)

— Все хорошо, правда?

Он спрашивал не у себя и не у меня, а у того, кому в данный момент верил больше, чем собственным глазам.

— Правда, — ответил Эсташ.

— Спасибо. — Иногда одно слово может выразить все чувства разом и в нем сокрыто гораздо больше, чем в целой благодарственной фразе. — Спасибо, мой друг.

Маришка шла на поправку. Все самые дорогие, редкие капли и прочие лекарства, назначенные докторами, включая и светило из самой столицы, не шли ни в какое сравнение с опытом энсгара и силой истинного защитника. Посылая Эсташу свое письмо несколько дней назад, Аллар уже понимал, что лишь один целитель способен помочь дорогой его сердцу девочке. И теперь Олайош радовался, видя, как расцветают румянцем прежде бледные щечки, а потускневший взгляд разгорается ярче, наполняясь солнечными искорками. Усаживаясь в кресло неподалеку от кровати и задумчиво потирая подбородок, Аллар наблюдал за процессом лечения или, попросту говоря, в открытую шпионил за молодыми людьми.

Мариона оживала, стоило Эсташу войти в комнату. Несмотря на слабость, пыталась подняться на подушках, когда он садился рядом, точно каждый раз стремилась оказаться еще чуточку ближе к нему. Начав вставать с постели, она большую часть времени проводила возле окна, забравшись с ногами в глубокое кресло. Олайош подозревал, что вовсе не свежим воздухом девочка хотела подышать, хоть и была вынуждена последние дни проводить в своей спальне. Она ждала. Каждый раз Маришка смотрела на улицу с тайной надеждой увидеть еще издали фигуру защитника.

О чувствах девушки не догадался бы лишь слепой, а пара весьма проницательных глаз имелась не только у Аллара. Серьезный взгляд Эсташа на юную сабен Олайош ловил не раз. Всегда спокойный и прямой, без тени намека и флирта, а у Маришки из-за него розовым цветом полыхали щеки и подрагивали пушистые ресницы. Иногда Аллар замечал, как девочка начинает кусать губы, пытаясь совладать со своими чувствами, впрочем, безуспешно. Зато эмоций защитника ему не удалось прочесть ни разу. И несмотря на давнее знакомство, понять, что ощущал при виде его юной жены тен Лоран, Олайош пока не мог.

Прежде во время лечения Мариона засыпала, а Эсташ молча держал ее за руку и, казалось, изучал ее облик. Это был не сосредоточенный напряженный взгляд, способный выдать внутреннее волнение, а что-то сродни внимательному, задумчивому познанию и чему-то еще, непонятному, скрытому. Возможно, тен Лоран на всех пациентов так смотрел, пытаясь определить суть болезни или отследить улучшения. Олайошу было сложно сказать. Когда слабость начала потихоньку уходить и девушка перестала погружаться в сон, Эсташ стал заводить беседы на отвлеченные темы, а Маришка просила его рассказать о пустынях.

В первый раз защитник удивился: «Почему о них?» «Я там никогда не была», — пояснила девушка. И стоило видеть, как она его слушала. Свернувшись клубочком под одеялом, подложив под щеку свободную ладошку, опустив взгляд на их сцепленные руки, очень внимательно слушала. Олайош бы сказал, что ловила каждое слово. Редко когда ему доводилось встречать людей, действительно умеющих слушать, а не стремящихся завязать разговор ради беседы о собственных интересах. Впрочем, Эсташу удавались такие рассказы, Олайоша и самого увлекало так, что хотелось попросить еще. Иногда Маришка вставляла довольно забавные комментарии.

Однажды тен Лоран завел речь о забавном пустынном зверьке лопусе. «Лиловый мохнатый шарик на ножках», — охарактеризовал он безобидное создание, которое при любой опасности прибегало к маскировке. «Он забрался в мой тент и притворился пушистой подушкой. Я его обнаружил быстро, поскольку лиловых подушек с собой не вожу, но уходить он отказался напрочь. Вцепился в ногу всеми четырьмя палочками и висел так не меньше часа».

— Могу его понять, — сказала на это Мариона, а когда защитник в удивлении поднял брови, явно смутилась и сбивчиво пояснила, что под тентом комфортнее, чем в пустыне. Эсташ на это впервые улыбнулся. Не то чтобы он прежде ни разу не улыбался, но в тот раз улыбка была иной, теплой, открытой и без капли сдержанности. Олайош затаил дыхание в своем кресле, боясь шелохнуться и нарушить этот момент, вторгнуться в волшебство улыбки и ответного взгляда. Именно тогда, когда увидел ее глаза в ту минуту, он начал понимать, что в сердце Марионы поселилась не простая влюбленность молоденькой девочки во взрослого и красивого мужчину. Подобные эмоции легко разгораются и быстро угасают. Однако чувства, замеченные Алларом в Маришке, оказались настолько глубоки, что походили на подводную часть айсберга. При этом ни разу за все время она не позволила себе ни единой вольности и заигрываний, только бесплодные попытки утаить свою любовь от окружающих.

День ото дня Аллару все больше хотелось подробнее расспросить девушку о причинах, побудивших просить помощи и защиты, о самом Орселе, но пока лечение продолжалось, Олайош не рисковал приступать к разговору. Последний эмоциональный всплеск привел Маришку к затяжному сну, который едва не окончился трагически, поэтому Аллар выжидал, не забывая наблюдать.

Внизу хлопнула входная дверь, и сердце снова зашлось в груди как сумасшедшее. Я понимала, что это Он, даже не слыша шагов и традиционного приветствия, могла не знать наверняка, но чувствовала на интуитивном уровне. По мере моего выздоровления Эсташ все меньше времени проводил в особняке Аллара, однако сегодня супруг позвал его на обед, и защитник принял приглашение.

Как же я готовилась к этой встрече! Это был первый день, когда строгий энсгар позволил спуститься вниз. Ради такого события даже стол решили накрыть на террасе, с трех сторон окруженной красивым садом. Хотя особняк Олайоша не был слишком большим, его отличали изящество отделки и совершенно особый уют.

Огладив платье из шелка цвета темного аквамарина, я поправила волосы, отвела назад упавшие на щеки локоны, стиснула у груди ладони крепко-накрепко и несколько раз глубоко вдохнула.

Вниз сошла, когда мужчины уже сидели за столом. Имей я достаточно сил, птицей слетела бы на террасу, едва защитник перешагнул наш порог, однако слабость еще давала о себе знать. Все получалось слишком медленно, и пришлось уйму времени затратить на внешний вид, потому что очень хотелось выйти к ним красивой. Защитник все это время видел лишь бледную тень прежней Марионы, а теперь я немного окрепла. Разглядывая себя в зеркале, даже отметила, что к волосам вернулся блеск и у кожи пропал нездоровый синеватый оттенок.

Я вышла на террасу, как раз когда оба смеялись над какой-то шуткой и выглядели такими счастливо расслабленными в теплой дружеской атмосфере. Заметив меня, мужчины тут же поднялись, а Эсташ, оказавшийся ближе к двери, отодвинул для меня стул. С некоторых пор, когда перестала шататься точно пьяная, пытаясь преодолеть расстояние в несколько шагов, он без лишней необходимости даже не прикасался ко мне. Разве только во время лечения.

— Ай да Маришка, — с восторгом сказал Олайош. — Ты согласен, что моя сабен просто красавица, Эсташ?

— Я прежде не встречал более очаровательной девушки, — с улыбкой согласился защитник и убрал пальцы со спинки, стоило мне опуститься на мягкое сиденье. Только обнаженными плечами успела ощутить тепло от его близости, как оно мгновенно пропало.

Комплимент, вероятнее всего, был данью вежливости. Эсташ из нынешней жизни едва ли мог схватить на руки жену лучшего друга и целовать так, чтобы весь мир для нее поблек, став совершенно бесцветным, лишенным красок, но оттеняющим безликой серостью невыразимую сладость поцелуя. Однако несмотря ни на что его слова заставили смущенно покраснеть.

Для меня этот ужин прошел просто волшебно. Только к его концу сообразила, что Олайош с легкой улыбкой на губах молча попивает вино, а мы с Эсташем беседуем, причем на такие темы, которые я редко обсуждала даже с родителями. Например, о моей страсти ко всяким древним сооружениям. Я умудрялась заваливать защитника информацией об архитектуре, особенностях строений той или иной эпохи, а он, как ни странно, не скучал, делая вид, что ему интересно, но действительно слушал. В его спокойных ответах, пусть и не исполненных того восторга, что привносила в рассказ я, всегда крылось нечто большее, чем просто дань вежливости. Тен Лоран разбирался в этой теме в силу, я думаю, собственной эрудиции, но при этом демонстрировал явную заинтересованность.

И так на протяжении целого вечера. Мы находили общий язык, кажется, во всем, а в итоге Олайош перестал участвовать в диалоге, и заметила я это лишь тогда, когда Эсташ обратил внимание на молчание друга. Защитник неожиданно ответил совсем коротко и тоже взял со стола бокал, предпочитая пригубить вино, чем и дальше беседовать исключительно с чужой женой.

Я сразу сникла, а на ум пришли воспоминания о внутреннем щите, о нормах воспитания и прочих вещах, которые совершенно позабылись, когда «осталась с ним наедине», перестав замечать что-либо вокруг. Да, теперь я не в состоянии пожелать нам массу смертельных опасностей, которые бы привязали ко мне защитника. Но какое это имеет значение, если все равно не стала бы поступать так во второй раз. С ним мне будет мало любой привязанности, кроме любви той же силы, что горит в моем сердце. Я никогда не удовлетворюсь лишь заботой и нежностью, потому что хочу больше и знаю, насколько больше он может дать. И мне ничего не оставалось, кроме как, виновато взглянув на Олайоша, замолчать.