Марьяна Сурикова – Гимназия Царима (СИ) (страница 11)

Губы у девушки задрожали, когда она в отчаянном усилии зажмурила глаза и быстро открыла рот. Зелье пролилось на язык янтарными каплями, и Селеста с трудом сглотнула.

— Фу-у, — скривилась она и всхлипнула, — жестокая!

— Заслужила, — пожала я плечами и со спокойной душой начала готовиться ко сну.

Уже поздно ночью я не могла заснуть из-за тихих рыданий, приглушенных подушкой. Испытывая острую жалость к подруге, я спрыгнула с кровати и потрясла за плечо Доминику.

— А? Что такое? Случилось что? — Наша отличница нервно встрепенулась.

— Приготовь антидот, Ника. У тебя есть ингредиенты для всего. Пожалуйста.

— Какой еще антидот? — не поняла девушка.

— От приворотного зелья. Селесте очень нужно, она себя к себе приворожила.

И уже после успешного применения противоядия мы вместе укладывали расстроенную, заплаканную, но свободную от приворота Сешу в кровать.

— У меня все тело горело, — жаловалась она, — я слова не могла сказать. И в груди так давило, и все вместе — томление, огонь! И так плохо, что глаз не сомкнуть!

— Вот видишь, — поправляя одеяло, говорила я ей, — видишь, как это скверно.

А Доминика кивала, стоя за плечом.

— Это мучи-и-ительно! — снова провыла девушка.

— Еще бы! — хмыкнула Ника. — Маришка, а мне как, еще антидоты варить? Ты остальных пойдешь отпаивать?

— Мне и одной хватило, — вздохнула в ответ и посмотрела в окно, за которым постепенно светало.

Да кто же такой настойчивый? Что нужно? Отстань, Доминика! Я не иду на урок.

Полночи без сна стоили некоторым обитательницам нашей спальни мучительной внутренней борьбы и жалких попыток уговорить себя слезть с кровати.

— И я не иду, — бурчала Селеста, — еще приворот не выветрился.

— Все у тебя выветрилось, — обиженно просопела Доминика, — мои антидоты отлично работают.

— Ты явно напортачила в этот раз. — Широкий зевок смазал конец фразы, и подруга вдруг резко села.

— Девочки, сегодня же первое занятие у тен Лорана!

— После обеда, — теперь уже бурчала я, злясь на обеих за то, что бесцеремонно вторглись в сладкий сон. Мне грезилось солнце, крепкие объятия, поцелуи. Что?! Я тоже резко подскочила.

— Сегодня мальчики придут. — Поджав босые ноги, укрытые казенной ночной рубашкой, Доминика расчесывала длинные волосы. — Первым занятием идут танцы.

— Это чтобы мы все быстро проснулись, — без всякого энтузиазма ответила Селеста. — Но лучше бы урок тен Лорана стоял первым.

«Ничего не лучше», — подумала я, обнаружив, что совсем не горю желанием идти на магическую защиту.

— Если ты не выбросишь его из головы, — погрозила расческой Доминика, — я больше ни одного антидота не сварю.

— А я не буду больше пить это гадкое зелье, — бросив взгляд на меня, хмуро поклялась Селеста. — Не заставишь, Маришка.

— Не пьешь сама и другим не подливай, — зевнула я и потянулась за расческой. На ночь совсем позабыла убрать волосы в косу, и сейчас они спускались до бедер спутанными прядями.

— Мариш, а мы новые стихи сегодня услышим? — хитро сощурилась Ника.

— Какие еще стихи?

— Ну раз по расписанию класс танцев и мальчики-гимназисты будут с нами в паре, Берт непременно прочтет новые сочинения в твою честь. Ты, надеюсь, записываешь эти шедевры, как я тебе советовала?

— Что за настроение у тебя сегодня? Сыплешь остротами и шутками прямо спросонья.

— Хорошее настроение, романтическое. — Доминика потянулась и вздохнула.

— Точно вчера на свидание бегала! — постановила Селеста. — Держались за ручку через ограду?

— Не-а, — качнула головой девушка и снова улыбнулась. — Поцеловал.

— Через решетку? — изумилась Селеста.

— Ага! — Соседка спрыгнула с кровати, подбежала к узкому окошку и распахнула его, громко закричав: — Э-эй, девчонки, вставай на учебу!

Вереница девушек в форменных белых платьях ниже колена и одетых в строгие черные костюмы парней стекалась в танцевальный павильон центральной башни. Оба крыла, разделенные между собой, теперь соединили деревянные мостики. Юноши-гимназисты из своей башни подходили к стеклянным дверям класса танцев, а мы друг за дружкой шли со своей стороны. Два потока смешивались у входа в класс и втягивались в павильон уже вместе.

— Тэа Эста, — окликнули позади, когда я оказалась на пороге, и стоило большого труда удержаться от страдальческой гримасы. — Тэа Эста, позвольте проводить вас.

Под локоть подхватила юношеская рука, и меня повлекли вперед, к той стене огромного зала, у которой всегда выстраивались гимназистки.

— Спасибо, теон[4] Венсан, но я бы сама дошла.

— Мариона! — Жаркий шепот на ухо уведомил меня, что пожелание одиночной прогулки осталось неуслышанным. — Я сочинил для вас новые стихи.

— Как это мило, — пробормотала в ответ, невольно ускоряя шаг, чтобы побыстрее дойти до места.

— Только послушайте начало, — произнес вдохновленный поэт. — При виде вас все члены во мне встрепенулись…

— Что, кхм, кхм, простите, у вас встрепенулось?

— Душа наизнанку и истекает сердце любовью.

Видимо, сильно истекает.

— О сжалься, первопрелестная дива…

Где он находит такие слова?

— И приходи ко мне на свидание! — Полная драматизма пауза и вопрос на выдохе: — Ну как вам?

— Это конец стихотворения? — поразилась я.

— Я полагаю расширить его до поэмы. Вам понравилось?

— Мне? Э-э-э, а как же рифмы, теон Венсан?

— Рифмам свойственно опошлять высокую поэзию. Когда в строках поет душа, ни к чему созвучие окончаний. Так вы придете? — вновь перешел в наступление гимназист. — Вечером, к решетке сада.

— Ой, мне нужно подумать, теон. Благодарю, — присела в коротком поклоне, обрадовавшись, что так вовремя оказалась возле стены. Парень изящно поклонился и направился к зеркальной стене напротив.

Сперва вступил клавесин, к нему присоединились струнные и флейта. На полупальцах, изящно ступая, мы маленькими шажками двинулись к целому строю семенивших навстречу кавалеров. У некоторых получалось шагать ужасно забавно, я даже подозревала, что они делают так нарочно, желая рассмешить партнерш, сохранявших строгое выражение лица.

Наши учителя сурово следили за порядком, смех или нарушение манеры исполнения со строго выдержанными позами, слишком угловатый рисунок вместо закругленных линий карались пыткой заучивать эти движения до полного упадка сил. Однако несмотря на усилия преподавателей, учивших невежественных гимназистов, что такое настоящее изящество и мастерство исполнения, по вечерам почти половина класса со скорбными лицами повторяла те же самые движения до сотни раз. Правда, в законное свободное время никто и не думал приглашать для нас учеников из мужского крыла, и мы оттачивали танцевальные па друг с другом.

Первым моим партнером стал Берт Венсан, ловко занявший место прямо напротив. К счастью, юноша отличался врожденной грацией. Танцевать с ним было легко и просто, чего нельзя было сказать о его умении сочинять стихи. Мой слух определенно страдал, зато ноги оставались в целости. Однако при смене партнера, когда меня подхватил, а точнее, перехватил следующий танцор, ногам повезло меньше. Крепко обняв мою талию, Арто Орсель неловко отдавил пальцы, укрытые лишь тонким шелком матерчатых туфель.

— Ой, — высказался он, чем, собственно, и закончилось все выражение раскаяния. Арто несвойственно было подозревать себя в неуклюжести или хоть на грамм понижать высокое самомнение, чтобы рассыпаться в извинениях.

Три года воспитания в стенах гимназии сказались на Орселе совершенно непостижимым образом. Потому что постигнуть, как он умудрился остаться таким же самоуверенно грубым, каким явился сюда, для меня казалось невозможным. Вероятно, дело было в его статусе фаворита. Являясь одним из лучших по физической подготовке и магической защите, он часто выступал за школу во время крупных состязаний. За эти первые места и славу, приносимую гимназии, ему многое прощалось. Конечно, я даже не думала подозревать некоторых учителей в излишней снисходительности ввиду высокого статуса отца Арто, сенатора Орселя. Но факт оставался фактом, самомнение гимназиста только выросло к четвертому году обучения.

Некоторые преподаватели мужского крыла, особенно учитель, отвечавший за физическую подготовку мальчишек, были от ученика в искреннем восторге. Орселя даже выбрали эталоном красоты и приводили в пример, когда упоминали о так называемой мужественной наружности. Это было легко понять, стоило лишь положить руку на плечо Арто, на очень крепкое и мускулистое плечо. Плакат с нашим эталоном украшал зал физических занятий весь последний год. Однако справедливости ради замечу, что Орсель впечатлял меня намного сильнее, когда приходилось становиться с ним в пару на танцах. Он считал это занятие глупым и ненужным и вечно подбивал других мальчишек устраивать мелкие каверзы на уроке. Вот и сейчас отдавил мне ноги, явно провоцируя, но я не поддалась.

— Эста, — не услышав протеста, обратился он, нарочно не употребив уважительного обращения перед именем.

— Слушаю вас, теон Орсель. — Моей выдержкой восхитилась бы сама преподавательница хороших манер. Улыбка выглядела совершенно искренне, хотя я мечтала потереть занывшие пальчики и заехать локтем в бок Арто.

— Ой, какие мы официальные! Так скоро в перфетки[5] подашься. Сменишь платьишко на зеленое и станешь похожа на воблу.

Я не совсем поняла сравнение, примененное по отношению к лучшим ученицам гимназии. Именно из нерфеток, то есть отличниц с идеальными манерами, формировали самый сильный класс школы Царима. Смена форменного ученического платья светло-серого цвета на нежно-зеленое являлась символом перехода в самое элитарное общество гимназии. Кстати, наша Доминика училась именно в этом, лучшем классе.