Марьяна Куприянова – Константа (страница 7)

Первое, что бросилось мне в глаза во внешности Довлатова, когда удалось незаметно за ним подсмотреть – это черная бородка, подковой обрамляющая точеный контур губ коричнево-розового оттенка. В целом черты лица казались тонкими, но огрубленными жизнью и временем. Его глаза, живые, карие, блестящие, никогда не стояли на месте – он будто постоянно что-то искал, находил и тут же бросал, теряя к этому интерес.

Константин Сергеевич менял наблюдательные объекты где-то раз в десять секунд: стена, потолок, свои ноги, сотовый телефон, цветочный горшок, книжный шкаф, доска с грамотами. Он упорно не смотрел ни на нас, ни на отвечающую, ни тем более на меня лично. Вообще создавалось впечатление, что ему здесь неуютно. Под конец Галиного ответа он снова начал ерзать на стуле. Завьялова задала Гале парочку несложных вопросов и спросила:

– Ну что, у комиссии не возникает никаких дополнительных вопросов?

И тут (кто бы это мог быть, кроме него?) подал голос Довлатов:

– У меня есть.

Меня затрясло. Будут валить. И валить будет не кто иной, как единственный мужчина в комиссии, который несколько дней назад заверял меня, что все будет нормально и бояться нечего.

– Скажите, а вот как Вы понимаете типологизацию героя в данном произведении?

– Что? – растерялась Галя, явно неготовая к такому повороту, как и все мы.

– Скажу для Вас проще: каково место Печорина в композиции и сюжете романа? Какой тип героя им представлен, вот так.

Он попал прямо в точку, как чувствовал, как знал самое слабое место! Галя смотрела такими глазами, что было ясно: она настолько испугана, что даже если бы знала ответ, не смогла бы проронить слова. Она все же начала молоть какую-то чепуху, не имеющую отношения к вопросу, и Завьялова поспешила ее остановить, чтобы не усугублять. Вместе с нерусской они стали объяснять суть вопроса более детально, возмущаясь, что студенты сейчас не знают таких элементарных вещей.

Я тоже удивлялась – как можно не ответить на такой простой вопрос? Всем вокруг попадается что-то легкое, а мне какая-нибудь жопа, как обычно. Попытавшись подсказать Гале, продолжающей нещадно тупить, я впервые заметила на себе мимолетный взгляд Довлатова, который поднял глаза к потолку и на грани слышимости прошептал: «Господи, и зачем я вообще это спросил». Но в маленьком помещении кафедры услышали его все.

В итоге Гале дали еще один вопрос и время подумать, и снова заиграла барабанная дробь – кто пойдет отвечать следующий. Я умоляюще посмотрела на Валеру. Тот взглядом спросил: «Ты хочешь, чтобы я пошел?», и я кивнула.

– Давайте я, – вызвался он.

Снова отлегло от сердца – еще несколько минут отсрочки. Почему так страшно? Почему? Я в своей жизни повидала довольно пугающих вещей, а боюсь всего лишь выставить себя дурой в присутствии преподов и симпатичного мне мужика – всего лишь!

Валера отвечал поживее, в своей наполовину клоунской манере, мы даже смеялись несколько раз с его перлов, которые я постаралась запомнить, чтобы потом по долгу дружбы подкалывать его. Чего стоило выражение: «И тут Демон начинает потихоньку искушать Тамару…», которое Довлатов с улыбкой прервал:

– Так, эту часть про искушение давайте пропустим, ближе к делу.

Смех прокатился по кабинету, Валера покраснел и замялся, но ответил достойно. Константин Сергеевич снова был единственным, кто задавал вопросы: от скуки он, что ли, это делал? Отпустил бы уже человека с его законной тройкой, да и все! Нет, надо домучить, выжать, завалить! Противный человек оказался.

…Волосы у него тоже были черные, давно не стриженные и в вечном беспорядке; редкая челка то ниспадала на высокий лоб, не доставая малость бровей и оттеняя резкие линии морщин, то покоилась где-нибудь у затылка, заброшенная туда небрежной, торопливой, длиннопалой рукой. В речи он тоже был тороплив, увлечен, почти захлебывался словами – чувствовалась редкая страсть преподавателя к своему предмету, энергетика от него волнами исходила. Да и не только к литературе, а вообще любовь гуманитария говорить о важном, объяснять и отстаивать свою точку зрения, докапываться до истины в мозгах студента. Если она там имелась.

Валера отстрелялся и счастливый покинул кабинет, оставив зачетку комиссии и шепотом пожелав мне удачи. Я сверлила взглядом Полину, перебирая свои листы нервными пальцами.

– Итак, кто следующий? – спросила Завьялова.

– Что, я, да? – шепнула однокурсница.

– Ты, так как мне последней вопросы выдали, – убедила я ее.

И заработала еще одну отсрочку, на этот раз последнюю. Во время ответа Полины я поймала на себе еще один мужской взгляд – снова какой-то быстрый и разочарованный, не заинтересованный всерьез. Полина отвечала из рук вон плохо – еще на середине ее завалили дополнительными вопросами. Я смотрела на растерянное лицо и понимала: в отличие от Гали она уже не выберется. Вот, для кого сегодня все закончится. Полина не смогла ответить на большинство вопросов вообще, либо отвечала, но неверно. С ней долго возиться на стали – попросили выйти, оставив зачетку, и ждать.

Когда я осталась один на один с комиссией, то думала, вот-вот лишусь сознания. Уткнувшись в лист, я еле живым голосом объяснила им свои вопросы:

– Первый у меня был – творчество декабристов, а второй, – тихо-тихо говорила я, – «Мцыри» Лермонтова как романтическая поэма. Но я хотела бы… начать отвечать с Лермонтова.

– С какого? – переспросил мужской голос, сбив меня с толку.

– «Мцыри».

– А второй? – сложив руки на груди и откинувшись на спинку стула, снова спрашивал он, делая вид, что недопонял меня. Да что он, издевается?

– Это и есть второй, – с глупым лицом ответила я, поднимая на него глаза.

Меня спасла Завьялова:

– Девушка хочет начать отвечать со второго вопроса, Константин Сергеевич. Вы же не против?

– А-а, все, я понял, нет, нет, конечно, пожалуйста, – затараторил он, наконец прояснив ситуацию.

Уткнувшись в лист с ответами, я, сконфуженная, по-уродски сгорбившись (единственная поза, в которой я чувствую защищенность и какую-никакую уверенность), начала робко и сбивчиво читать тот бред, который начертила за сорок минут, надеясь исключительно на удачу. Честное слово, я ожидала вопроса, упрека, выкрика или хотя бы сдержанного смешка в свою сторону после каждого прочитанного предложения, но не слышала ничего, кроме тишины: даже на стуле никто не ерзал от нетерпения.

Полностью озвучив первый (точнее, второй) ответ, я опасливо подняла глаза: вся троица внимательно глядела на меня в благоговейном молчании. Неужели все, что я написала без шпаргалок, взятое только из моей головы, может оказаться правильным? Это было самым удивительным – представить себя умной. Ведь я ничего этого не заучивала, а в лучшем случае пробежала глазами. Как, скажите на милость, работает моя избирательная память? Или это адреналин взбодрил мозги до такого состояния, что получилось вспомнить даже то, чего не знал? Или думал, что не знал.

– Скажите, по Вашему личному мнению, в чем горе и судьба Мцыри? – спросила Завьялова из личного интереса, а не ради проверки моих знаний (это было слышно по ее интонации).

– В том, что он не мог обрести ни дома, ни семьи; никогда не имел возможности увидеться с близкими, и у него… не было и не будет… родины. Ведь только ради этого человеку и нужна свобода, – глухим голосом отвечала я, глядя в стену и думая, что это все немного и про меня.

Завьялова утвердительно покивала, удовлетворенная услышанным.

– Правильно. Давайте следующий вопрос.

– Творчество декабристов, – начала я, и снова читала, никем не прерываемая, иногда поднимая глаза и замечая, что женщина посередине одобрительно кивает мне и улыбается, словно ручаясь за каждое мое слово. Она была тут старше всех, наверняка опытнее, и, как я поняла, пользовалась безоговорочным авторитетом: от ее мнения многое зависело, включая окончательное решение комиссии.

Я не успела дочитать ответ до конца, как с замиранием сердца услышала, что меня прерывает властный голос Завьяловой:

– Достаточно. Здесь и так все ясно, я полагаю, – обратилась она уже к коллегам. – Ну что, у членов комиссии остались еще какие-нибудь вопросы?

Я внутренне приготовилась к худшему и вновь подняла глаза, но – о чудо! – увидела, что Довлатов, этот любитель завалить студента дополнительными вопросами, отрицательно качает головой, глядя прямо на меня.

– Вопросов не имею, – легко ответил он, и Завьялова отпустила меня, попросив оставить зачетку и пригласить для беседы Полину.

Пораженная до глубины души, я как во сне поднялась, дрожащими руками положила на стол доценту свои письменные ответы и мокрую от пота зачетку, изо всех сил стараясь не попасться взглядом Довлатову, который меня теперь до смерти смущал, и вышла из кабинета.

Едва я закрыла за собой дверь, на меня набросился Валера:

– Ну что, как, как ты ответила? Да говори, говори же, Яна! Тебя не завалили?

– Ответила. На втором вопросе они сказали мне, что все со мною ясно, и что я свободна.

– Так это же хорошо! Почему ты не рада?

– Я в шоке, Валер. До сих пор в это не верю.

– Почему?! – Валера был рад, что я сдала зачет, даже больше, чем я сама. Я сильно сжала его руку, не зная, как иначе выразить чувства.

– Мне не задавали вопросов, понимаешь? – спросила я, выкатив глаза. – Вообще никто.