Марьяна Куприянова – Горбовский (страница 3)
– Все просто, – сказала пожилая дама. – Нужно создать комиссию по отбору студентов для практики. Пусть все проходят жесткую проверку. Слабые отсеются, а самые смышленые, самостоятельные и психически устойчивые получат доступ к лаборатории.
– А чтобы уважить мнение Льва Семеновича, которое, несомненно, нельзя оставить без внимания, надо сделать его председателем комиссии, – подхватил еще один преподаватель, любящий своих студентов и заинтересованный в их научном росте, но и уважающий Горбовского как ученого. – Пусть наш протестующий сам решает, кого допустить, а кого гнать в шею. Вы же знаете его, это сейчас он рвет и мечет. Я считаю, мы обязаны прислушаться к нему и предоставить ему право лично выбирать себе потенциальных помощников.
– А что, хороший выход, – оценил Борис Иванович, прокашлялся и ослабил галстук. – И нашим, и вашим. Поступить по-своему, но сделать Горбовского ответственным участником этого дела. Мне это нравится. Это должно получиться. Так. Теперь давайте обсудим детали.
Все вздохнули с облегчением.
Без Горбовского высказываться стало легче – никто не сверлил глазами, не прочищал угрожающе горло и не давил на психику одним своим присутствием. Окончательно было решено создать комиссию, тем самым и посчитавшись с мнением вирусолога, и от своего не отступая. Нельзя было игнорировать протест авторитетного ученого, последствия могли быть пугающими.
Глава 2. Три-Г
Солнце еще только показало свои первые холодные лучи, окрасив горизонт в бледную мягкую сирень, а трое мужчин уже забрасывали удочки на глиняном бережке, поросшем редкой тусклой травой, больше похожей на зеленую проволочку.
Эту компанию любя называли «Три-Г»: так сложилось, что трое коллег по работе, у каждого из которых фамилия начиналась на соответствующую букву, являлись давними товарищами.
Гордеев разматывал спутанную леску, сидя с широко расставленными ногами на крошечной деревянной табуретке, взятой из дому, и с удовольствием напевал себе под нос что-то знакомое, но неразборчивое. Он любил петь, и петь в голос, но сейчас приходилось сдерживаться из нежелания спугнуть утренний клев. К тому же не хотелось нарушать таинственную тишину этого прохладного утра, когда им наконец-то удалось вместе выбраться на рыбалку.
Гаев проверял червей на наличие признаков жизни, перебирая их скользкие бледно-розовые тельца в комочках сырой земли, а также проводил ревизию остальной приманки: кукурузы, хлеба, соленого теста и опарышей. Время от времени он поглядывал на спокойную воду, в которой отражалось серебристо-лиловое небо, находил глазами пуговку поплавка и возвращался к прежнему занятию. Рыба не спешила быть пойманной, Гаев тоже решил не торопиться.
– Гордей, – обратился он вдруг, выпрямив спину и сморщившись от того, как хрустнули позвонки, – а мормышки ты взял?
– Взял, как же, – откликнулся Гордеев. – Вон там, в свертке посмотри. Да нет, в брезентовом.
– Наше-ел, – довольно протянул Гаев. – И блесна тут как тут.
Он стал копаться в брезенте, извлекая рыболовные снасти и бережно раскладывая их на видном месте. Гаев любил, чтобы все было под рукой и в полном порядке. Уже час не клевало. Речка словно издевалась над ними. Товарищи переглядывались, понимая, что терпение – главное для рыбака, и торопиться некуда. Решили перекусить, но тут у Гаева клюнула и сорвалась, блеснув серебристым хвостом.
– Гай, ну что ж ты! – прошипел Гордеев, кинувшись к своей удочке на всякий случай. Подумал: а вдруг у него сейчас клюнет, раз у коллеги только что ушла?
– Первый блин комом, – с улыбкой заявил Гаев, подтянул леску и, насадив на крючок ароматизированную кукурузу, лихо закинул поплавок метрах в семи от берега. Тот весело булькнул в тишине и закачался на воде, как крошечный буек. – Зато теперь мы хотя бы уверены, что рыба здесь водится. А то я уж думал…
Позабыв о перекусе, рыбаки с азартом и надеждой не сводили глаз со своих поплавков. Рыба «проснулась», раздразнила воображение, теперь только и успевай вытаскивать, думали они.
– Донку поставлю, пожалуй, – поднялся Горбовский спустя десять минут тишины, нарушаемой только вкрадчивым шумом листвы на деревьях и хлопками ладоней (беспощадно грызли злые утренние комары).
– Дело хорошее, Лев Семенович, – одобрил Гордеев, прихлопнув очередного кровососа на шее, и принялся растирать кровь между пальцев с задумчивым выражением небритого лица.
Горбовский выпрямился, хрустнул засиженными суставами, размялся и покрутил головой. На природе, подальше от города, дышалось гораздо свободнее, чем в лаборатории. Он вдохнул полной грудью этот влажный и вкусный воздух и задумался, глядя туда, где всходило солнце. Ему редко удавалось вырваться из круговорота институт-лаборатория-дом куда-нибудь еще, поэтому сейчас внутри него царило странное спокойствие, а в чертах лица угадывалось умиротворение, которое так редко посещало его натуру. Мужчина думал о своем, редко и напряженно моргая большими синими глазами и покусывая тонкие бесцветные губы.
Гордеев и Гаев уже много лет называли друг друга кратко, даже как-то по-ребячески – Гордей и Гай, а вот Горбовскому не решались видоизменять фамилию. И на то были свои причины.
Во-первых, Лев Семенович был старше на семь лет, хоть и являлся им другом со времен учебы. Он поступил на первый курс, когда ему было двадцать пять, а Славе Гаеву и Саше Гордееву – по восемнадцать. Горбовский получал второе высшее образование, а они только что выпустились из школы. С тех пор миновало семнадцать лет. Гордей и Гай обзавелись семьями, а вот Горбовский…
Да, у него судьба сложилась иначе.
Во-вторых, Лев Семенович был старшим научным сотрудником, правой рукой Пшежня, его уважали и ценили, несмотря на множество вещей, из-за которых обычно увольняют. Рабочая субординация, отточенная за столько лет, сказывалась и в обыденной жизни.
В-третьих, Горбовский никогда не был человеком, к которому уместно обращаться в той или иной мере шутливо, пусть даже давним друзьям. Его характер определял отношение к нему, и два близких товарища звали его чаще по имени-отчеству, реже – по фамилии. Это всех устраивало.
Лев Семенович очнулся от думы и принялся заниматься снастью. В этот момент у Гордеева клюнуло – он с азартом вытащил красноперку с ладонь длиной и теперь удовлетворенно улыбался, отправляя добычу в водак.
– Ну, вот и пошел клев-то, – сказал он, поддевая свежего червя на крючок.
– Где тут поглубже? – спросил Горбовский, приготовив донку и подойдя к самой кромке воды.
Ему подсказали, где глубже, и он, по-молодецки замахнувшись, лихо забросил грузик почти на середину речки – только леска свистнула. Затем установил донку на берегу, соорудив держатель из раздвоенной коряги, и ощутил, что вот сейчас ему действительно спокойно и на уме, и в сердце. Он глянул на наручные часы и предложил все же позавтракать.
– Сейчас отвлечемся – и заклюет, – уверенно сказал Гордеев, распаковывая галеты.
– Значит, надо немедленно отвлечься, – резюмировал Гаев.
Горбовский извлекал из рюкзака покупные закуски, в то время как два его товарища – преимущественно домашнюю снедь, приготовленную руками сварливых, но все-таки любимых женушек. То были бутерброды в ассортименте, гренки из черного хлеба с чесноком, вареные яйца, зелень, румяная жареная картошка. Все угощали друг друга, выкладывая еду на импровизированный столик, крытый грубой покоцанной клеенкой возрастом никак не младше их дружбы.
– Лев Семенович, как ты думаешь, Пшежень не обидится, что мы его не позвали?
– Пожалуй, ему не до рыбалки сейчас.
Три товарища удобно разлеглись на траве, с удовольствием вытянув затекшие от долгого сидения ноги.
– А что, снова ревматизм?
– Если бы, – сказал Горбовский. – Начальство.
– Лев Семенович, пока суд да дело, расскажи-ка нам, как совещание прошло.
– Нечего рассказывать, – нахмурился вирусолог, испытав, однако, странное желание поделиться с друзьями постигшей его несправедливостью, – идиоты, вот и вся беда.
Сейчас он был не так зол, как на совещании – природа успокаивающе действовала на него и приглушала возмущение. Не хотелось даже начинать злиться, когда вокруг такая благодать.
– И что там за комиссия, я слышал?.. – не отставал прилипчивый Гордей.
Горбовскому пришлось рассказать, как он был категорически против, но его не послушали и назначили (без его ведома!) председателем комиссии по отбору студентов на практику в лаборатории НИИ, о чем он сам узнал позже, ибо в знак протеста покинул совещание досрочно.
– И сколько раз ты успел назвать Бориса Иваныча добрым словом? – усмехнулся Гаев.
– Это неважно. К тому же я такое не считаю, – ответил Горбовский раздраженно. – Дело в том, что они действительно не понимают и не хотят понять, насколько это опасно – неопытные студенты в лаборатории вирусологии. Ведь я у них преподаю, и…
– Экий ты строгий, Лев Семенович. А что говорит наш уважаемый Юрек Андреевич?
– А что может он сказать? Слушайся, говорит, начальство. Не гневайся, говорит. Остынь.