Марьяна Брай – Страшилище (страница 9)

Но самым ощутимым был холод в районе солнечного сплетения и страшный, нечеловеческий какой-то голод.

Марфа окинула комнату цепким взглядом и, видимо, заметила, что в моем лице нет и кровинки. Потом глянула на Елену, мнущую передник, а затем и на мальчика, уже приходящего в себя после обморока.

–Ты что же это, Елена, барышню по пустякам тревожишь? А ну марш на кухню! Чтоб через час обед был готов – да такой, чтоб ложка в каше стояла. И холодец вчерашний неси, и сметану! – Марфа грозно сдвинула брови, и кухарка, всхлипнув что-то вроде “простите, виновата", выскользнула за дверь.

Потом экономка подбежала к мальчику, достала из кармана передника пузырёк и сунула под нос:

– А ну-ка, голубчик, нюхни, – тон её сменился на тёплый и заботливый.

Петька дёрнулся, замотал головой, прочихался. Удивлённо поглядел на нас, потом на свою руку, пошевелил пальцами.

– Тётенька Марфа… а рука-то… и не болит совсем! – он даже брови свёл, да так, будто вспоминал: на самом ли деле несколько минут назад орал здесь во всю глотку.

– А чего ей болеть? Небось, с яблони падать – не мешки таскать. Вот возьму розги, да всыплю, чтоб неповадно было по деревьям лазить, – поняв, что с мальцом всё уже в порядке, голос экономки сменился на приказной, строгий. Но я заметила, как в глазах её мелькали тёплые искорки.

Она между делом поглядывала на меня, будто оценивала моё состояние. Я держалась, притворяясь, что всё хорошо.

– Ступай на конюшню, отцу помогай. Руку я тебе вправила, – кое-как сказала я, понимая, что свет выкатывается из глаз.

Когда за мальчишкой закрылась дверь, Марфа повернулась ко мне, схватила под руки и потащила к кровати.

– А вы, барышня, приляг… – больше я ничего не слышала. Мир вокруг крутанулся и погас.

Очнулась я от запаха нашатыря и крепкого бульона. Марфа поддерживала мою голову, подносила к губам кружку.

– Пей давай, Верочка, пей. Бульон куриный, наваристый. Вот так, глоточек за глоточком. А как выпьешь, так мы за кашу примемся. С маслом, наваристая! – голос Марфы, приговаривающий у меня под ухом, успокаивал, но голод пожирал меня.

Мне кажется, я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Сколько я не ела? Дня три? Нет, точно больше! Неужели снова провалялась без сознания?

Как только руки мои перестали дрожать, и я смогла сама держать кружку, Марфа устроилась рядом на низкой скамеечке. Её обычно строгое лицо смягчилось:

– Вижу, дар у тебя открылся. Сильный дар. Да только молодая ты ещё, неопытна. Помнишь о нём? – внимательно всматриваясь в мое лицо, она боялась пропустить любую эмоцию.

– Нет, и этого не помню, – я тоже смотрела на нее внимательно, и мне показалось Марфа даже обрадовалась моему ответу.

– Это как росток весенний: чуть окрепнет, а ты уж на нём плоды видеть хочешь, – Марфа покачала головой. – Нельзя так. Погубишь себя.

Я попыталась возразить, но экономка остановила меня властным жестом:

– Слушай меня внимательно, девонька. Дар целительский – он особый. Через себя всё пропускать придётся, своими силами делиться. Потому и правила тут строгие: уметь собой совладать. И еду тебе теперь надобно особую – мясное, наваристое. Сметану, творог, яйца. После каждого лечения – день отдыха и сытной еды. Но…

Марфа помолчала, разглаживая складки на переднике, потом добавила тише:

–Я ведь знаю, о чём говорю. Бабка моя тоже этим даром владела. Сгорела за три года – всех лечить бросалась, себя не жалела. А ты… ты береги себя. Пообещай, что больше не возьмешься за это!

Мне казалось, я нахожусь во сне, и в нём вижу еще один сон. Кашу Марфа забрала у Елены прямо от входа, не позволила входить. Как только миска оказалась передо мной, закружилась голова. Словно той кружки бульона с разомлевшими в нем сухариками и не было до этого.

Пока я ела, быстро и щедро зачерпывая ложкой, экономка молчала, перебирая свои мелкие деревянные чётки. Иногда она замирала и такт их еле слышного стука замедлялся, но потом моргала, чуть заметно кивала, словно соглашаясь с какими-то внутренними раздраями, и продолжала.

– Марфа, – я подалась вперёд, внимательно всматриваясь в знакомое уже, без единой морщины, светлое ровное лицо, будто впервые его видела. – Откуда вы… откуда всё это знаете? – я могла погореть на этой путанице с «вы», но сейчас меня эти мелочи больше не интересовали и не беспокоили.

Экономка отвела взгляд, пальцы её быстро-быстро перебирали теперь кружево передника – жест, который никогда раньше у неё не замечала. Чётки, видимо, были убраны, пока я ела.

– Всякое повидала на своем веку, – уклончиво ответила Марфа. – Да и бабка, говорила ведь, целительницей была. Много чего рассказывала, – но было что-то ещё в её голосе, что-то недосказанное.

Я чувствовала это так же явственно, как ощущала чужую боль во время лечения. Марфа знала больше, гораздо больше. Но делиться этим знанием не спешила.

Её запрет я не понимала, ведь столько возможностей появляется вместе с ним! А спрашивать откуда здесь магия я тоже не могла. Странно было объяснять, что я знаю мир без нее. Ведь было все спокойно и понятно: Нижний Новгород, дочь небогатого ученого, скорее всего, дворянка. И тут… здравствуйте, приехали, у вас дар!

Я не стала торопить события. Сначала мне нужно сжиться с новыми умениями, не сойти с ума от происходящего. Но всё же, был у всего этого один существенный плюс. Я бы даже сказала плюсище!

Я начала терять интерес к своей ужасной внешности. Было ещё больно и обидно за грубости, которые я слышала, и уверена была – услышу еще! Но когда в руках у тебя такая силища, совсем не до красоты. Ведь я всю жизнь искала травы, которые будут помогать.

Теперь эта сила жила в моих руках.

– А что ещё бабушка твоя говорила? – осторожно спросила я

Марфа, наконец, подняла глаза – темные, глубокие, с затаённой в них печалью и… тревогой?

– Всему своё время, голубушка. Всему своё время…

Глава 13

Я решила бинтовать свое лицо постоянно. Руки и грудь мы научились скрывать под платьем, и я заказала сшить ещё три подобного фасона, а вот лицо…

– Марфа, каждый день такое бинтовать надоест…

– Мне не надоест. Коли вы хотите, будем бинтовать, – Марфа старательно размазала по моему лицу жирную мазь, от которой пахло какой-то травкой. Я все никак не могла вспомнить, на что этот запах похож.

– Мне надоест, да и поправлять постоянно приходится. Надо… надо сшить что-то вроде маски. Можно белую, можно темную. Без разницы, лишь бы прикрывала шрамы, – выдала я идею, только что пришедшую мне на ум.

– Ну, если нужно, сошьём. Я выберу несколько отрезов. Есть мягкие, которые не будут тереть и пережимать сильно. Можно даже несколько, – согласилась Марфа.

После того дня, когда я вылечила мальчику руку, прошла неделя. Чувствовала я себя вполне сносно, но страх, тот вселенский ужас, который переживала после потери силы, забыть не могла.

Марфа больше не говорила со мной на эту тему, а я терпела, не задавая лишних вопросов.

Конечно, любопытно было и настолько занимало мой ум, что забывала иногда поесть. Благо, экономка возвела в первую необходимость слежку за моим рационом.

Я даже набрала, похоже, килограмма два, не меньше. Потому что платье стало туговато. От корсета я отказалась совсем. Вера была стройной, тонкой, как былинка, да и из дома мы носа не показывали. Так что этот предмет пытки я засунула в дальний угол шкафа. И даже если были бы в моём новом организме лишние кило, ни за что я не надела бы это ужасное веяние моды.

Ещё через пару дней Марфа вручила мне пошитые заготовки масок. Одна была белой, батистовой – из моих бинтов. Она аккуратно намотала их на мое лицо и скрепила, где нужно. Потом отрезала бинты сзади, и осталась часть, закрывавшая лицо.

Теперь эта заготовка была хорошо прострочена, имела завязки, которые можно было прятать под волосами.

Этому я была особенно рада, потому что страшно хотелось распустить волосы. Привычка ерошить свои волосы осталась от меня прежней, и бороться с ней я не собиралась – она помогала мне думать!

Вторая же маска была похожа на произведение искусства. Марфа, похоже, думала, что я буду в ней выезжать на балы.

Шелковистая ткань струилась между пальцами – тёмно-синяя, почти чёрная, с едва заметным мерцанием.

– Как ночное небо, – рассматривая, шептала я, пока Марфа ловко орудовала иголкой.

–Вот тут присборим, а здесь пустим свободнее, – приговаривала экономка, прикладывая выкройку к моему лицу. – И застёжки сделаем удобные, чтобы сама могла управляться. Вдруг захочешь снять или быстро надеть, а меня рядом не окажется, – смотрела на меня эта женщина таким любящим взглядом, что неловко было хоть в чем-то ей отказать. Да она и не просила ничего. Поэтому я ела, что принесут, пила отвары, терпела воняющую жиром мазь.

Маска вышла изящной: закрывала обожженную часть лица, оставляя открытыми глаза и рот. Глядя в зеркало, я впервые за долгое время почувствовала себя… собой. Стук в дверь прервал наше занятие.

Время было позднее, и мы переглянулись. Марфа молча положила шитье и вышла в коридор, оставив меня в гостиной одну.

На пороге появился молодой человек в форме жандармского управления. Я выдохнула, узнав племянника Марфы, того самого нескладного паренька.

– Простите, что так поздно, барышня. Но вы, Вера Николаевна, сами просили сообщить, ежели какие-то новости по пожару будут, – он улыбнулся украдкой тётушке, прошёл и встал передо мной.