Марьяна Брай – История Кузькиной матери (страница 5)

Он смотрел на меня так, будто я продала не земли, а почки этим Харитоновым, завернув их в подарочную упаковку. Но в то же время мальчик, видимо, так отчаянно хотел выговориться, раз у «матери» случилось столь внезапное «просветление».

– А Тимофей чего? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно. При этом в голове крутилось: «Кто такой этот Тимофей? На кого хоть мне опираться можно?».

– А что Тимофей? Он говорит, управляющий здесь, в усадьбе нашей, уже и не он, хоть и бумаги все пока не подписаны, – мальчик махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

 Вот оно что! Значит, не только я тут «не своя», но и управляющий тоже на птичьих правах. Это уже интересно. Значит, есть кто-то, кто тоже заинтересован в возвращении порядка.

– Значит так… – я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. – Ты мне Тимофея привести сможешь? Он… он здесь вообще?

– А как же! Масло, думаешь, кто мне воровал? Апостол Михаил? – Кузя наконец-то выдал источник своего утреннего триумфа. – Меня в холодник не пустят, а на кухне пока наши есть. Вот Тимофей и носит провизию. Муку только вот закрыли. А с кухни больше не дают: купчиха жуть какая злая баба, сама теперь там отирается. Проверяет всё! – Кузя стиснул губы так, что аж побелели, и кулаком затряс, как заправский мужик, готовый в любой момент ринуться в бой с этой самой «злой бабой».

Ну, теперь понятно, почему он так трясся над мешком с яйцами. Наверное, это была целая спецоперация по изъятию продовольствия у врага.

– Ладно, веди Тимофея, – решительно сказала я. – Узнаем, что и как. И про этого Ивана Харитонова, и про его жадную жену. А документы я с кем подписывала? И где они вообще, бумаги наши? На дом, на землю? Что там ещё… Хоть что-то осталось?

Кузьма, услышав мое требование насчет Тимофея, удивился, но виду старался не подавать. Он лишь хмыкнул так, будто подобные просьбы были для него обычным делом, и с видом умудренного жизнью «тертого калача» полез под свою кровать.

Оттуда, из-под пыльного ложа, он вытащил неказистый деревянный ящик, подозрительно похожий на посылочный, и с глухим стуком водрузил его на стол.

– Вот, чего смог собрать, а чего-то ты кидала сюда, говорила, что важное, – сообщил он, внимательно вглядываясь в мое лицо. Видимо, ждал какой-то реакции. Я радостно глянула на него и, улыбнувшись, погладила по голове.

– Вот повезло, так повезло мне с сыном! – тихо шепнула я. Неправда давалась мне ой как тяжело. В жизни я обманывала только по делу, да и то не серьёзно, не зло. А здесь… будто чувствовала, что любовь к нему сыграть не сумею. А ему это ой как надо. Больше, чем еды!

 Прищурившись от накативших слез, уставилась на ящик. Так-так. Значит, я тут не только усадьбами раскидываюсь, но и важные вещи куда попало швыряю? Ну что ж, по крайней мере, это объясняет, почему семейство на дне самом.

– Ладно, посмотрю, – пробурчала я себе под нос, начав ворошить верхние бумажки в ящике. Они были желтыми, будто не просто лежали тут годами, а хорошенько так мокли и потом высыхали на ветру, словно старые газеты, забытые на дачном крыльце. Местами текст был еле виден, а кое-где и вовсе расплылся.

 «Значит дом ещё наш…» – эти слова прозвучали у меня в голове, как заклинание. Потому что если почти все земли ушли Харитоновым, а дом ещё не совсем, то это уже хоть что-то. Поле боя, так сказать, ещё не полностью потеряно. Пока я разглядывала эти исторические артефакты, Кузьма вдруг подал голос, и в нем проскользнуло нечто такое, отчего у меня снова защемило сердце.

– Матушка, только ты пока больше не умирай, ладно? А то… – его глаза и правда наполнились прозрачной, будто горной, водой, отражая мой собственный растерянный образ. – А то я ведь сам-то не смогу.

 Моё сердце сжалось. Он смотрел на меня с такой детской искренней верой и беспомощностью, что я мгновенно забыла про бумаги, Харитоновых и даже про свою судьбу.

 Этот маленький человечек, такой на первый взгляд суровый и самостоятельный, на самом деле был совсем один, и я непонятно каким образом стала его единственной опорой. Мне даже показалось, что он дрожит слегка.

– Не бойся, Кузьма, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, хоть и сама была на грани того, чтобы расплакаться. – Не умру. А если что, ты меня разбудишь, понял? Я притянула его к себе и, неловко обняв, поцеловала в рыжую, пахнущую сеном и немытыми волосами макушку.

И в этот момент, глядя в его полные надежды глаза, я поняла, что у меня теперь есть не только загадочная усадьба, но и очень важная миссия. Что ж, раз теперь я самая настоящая «Кузькина мать», пусть они готовятся к началу конца. Мы им такую «сладкую» жизнь устроим – захлебнутся!

Глава 6

Тимофей на которого я возлагала определенные надежды, явился минут через десять после того, как Кузька пулей умчался за ним. Ждать в душной избе не хотелось, и я вышла на улицу подышать воздухом, а заодно осмотреться.

 За домом, в тени старой яблони-ранетки, я приметила крепкий широкий чурбак  – идеальный кандидат на роль офисного кресла. Недолго думая, я прикатила его на более-менее ровное место. Вот и готова моя приёмная. Негоже ведь подчинённых на ногах встречать. По своему опыту знаю: как только начальство начинает из угла в угол мерить кабинет, у личного состава тут же паника начинается. А мне паника сейчас ни к чему. Мне нужна холодная голова и чёткий план.

 Тимофей оказался мужчиной нестарым,

 на вид лет сорок, а может, и того меньше, да только жизнь, видать, угощала его не сахаром, а солью с перцем. Лицо, иссечённое сеткой мелких морщин у глаз и глубокими складками у рта, говорило само за себя. А вот густая смоляная шевелюра поразила меня издалека – настоящая цыганская грива.

Потрепанный картуз сидел на этих роскошных волосах, как скромная игрушка на новогодней ёлке, да и вся его одежда была такой же старой и потёртой.

Сверкнув на меня угольно-черными глазами (ну точно: цыган!), он молча поклонился и пристально уставился из-под тяжёлых нахмуренных бровей. Взгляд был такой, что им можно было бы гвозди забивать.

– Тимофей, ты меня взглядом не убивай, – начала я без предисловий, решив сразу взять быка за рога. – Я нынче очухалась, и голова в порядок пришла. Мне по делу надо срочно с тобой говорить, пока усадьбу у нас окончательно не забрали. Чего я там раньше натворила – всё в прошлом. Давай, рассказывай как на духу: шансы у нас ещё есть?

Тяжелые брови дрогнули и чуть поползли вверх, открывая взгляд, в котором вместо первоначальной настороженности проступило откровенное удивление. А может, и искра застарелой, потерянной уже надежды.

 Он выпрямился, будто сбросив с плеч невидимый груз, и его голос оказался низким, с хрипотцой:

– Шансы-то есть, Алла Кузьминична, – медленно проговорил он, взвешивая каждое слово. – Только вот… Харитоновы – это не те волки, что на зайцев охотятся. Эти на хозяев леса метят. И просто так добычу не отпустят.

– Может, они и волки, да только мы с вами не лоси, дорогие мои, а волкодавы. Видал таких? Их специально растят, чтобы на серых охотиться, – резко перебила я отчаявшегося мужчину, вливая в голос всю свою милицейскую сталь.

 Взгляд Тимофея изменился. Удивление смешалось с чем-то похожим на уважение. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но его опередили.

– А как же! Конечно, волки! – раздался за моей спиной звонкий и возмущенный голос Кузьмы. Я аж вздрогнула. – Я, знаешь, как выть могу? У-у-у-у! Свистеть могу, а могу и в щи им насрать, коли поможет, – праведный гнев в его голосе сначала напугал, а потом рассмешил.

Я, с трудом сдерживая улыбку, не поворачивалась. Идея насчет щей мне, по правде говоря, тоже пришлась по душе, но озвучивать это при ребёнке я не стала. В очередной раз мысленно пообещала себе, что воспитанием этого юного партизана мы займёмся сразу после того, как обеспечим себе надежную крышу над головой.

– Пройдем в дом, Тимофей, – позвала я, махнув рукой в сторону избы. – Нечего этим «лисичкам со скалочкой» знать о наших беседах.

Тимофей молча кивнул, и мы втроем скрылись за скрипнувшей дверью. Внутри пахло печью, утренней яичницей и чем-то ещё: едва уловимым запахом нищеты, затаившейся по углам.

– Садись, – указала я на табурет. Но тот будто застыл у печи рядом с Кузей. Я решила не торопить события: может, не положено при барыне сидеть? А он меня ею ещё считает… может так, а может и нет.

Наблюдая за управляющим и Кузей, который гостю даже чаю приготовил у печи, я думала: Харитонов, хоть и гад, но, видать, умный. Организовать такое… И как человек «из органов» прекрасно знала: таких стечений обстоятельств не бывает. Тут тебе и муж скоропостижно умирает, и у меня, ну… то есть у этой, у Аллы крыша едет в тот же день. Слишком гладко всё, не находишь?

Тимофей тяжело вздохнул и, словно прочитав мои мысли, начал:

– Слишком уж быстро всё случилось, – его цыганские глаза потемнели. – Харитонов в тот же день примчался, как наш Алексей Романыч, царствие ему небесное, преставился. Мол, друг помочь приехал. А ты уже, матушка, и не узнавала никого. Он тут же лекаря своего привёз, тот тебе микстуры какие-то давал… Говорил: для успокоения.

– Для успокоения… – хмыкнула я. – Чтобы я спокойненько всё подписала, что ему нужно. Что по бумагам, Тимофей? Что я успела ему отписать, пока «успокаивалась»?