Марьям Алиева – Не молчи. Дневники горянки (страница 5)

Следующим же днем его похоронили. Какая ирония… помочь в этом деле отозвался только ненавистный дедушке дядя Коля. Он ни разу ни о чем не спросил, не сказал ни слова. Но его небесно-голубые глаза были красноречивее любых фраз. Они были полны сожаления, нет, не к дедушке, а ко мне с мамой. Он понимал, что теперь нам не будет жизни в этом городе и придется бросить все и уехать. Уехать далеко, сбежать от себя.

Мама никогда не затрагивала эту тему, то ли от стыда, то ли от страха перед правдой. После переезда она еще больше ушла в работу, а я, исполненная ненавистью к себе, за свое молчание, влачила жалкое существование на этой земле. Я не понимала, кого я ненавижу больше – дедушку, который оказался настолько нравственно прогнившим, или себя, за свое молчание, по причине которого было сломано столько жизней.

Я всю жизнь пыталась выстроить стену между тем днём и будущим, но каждая попытка разбивалась о жестокую реальность. Я не могла ничего поделать с тем, что во мне, еще 9-летнем ребёнке, навсегда изменилось представление о природе человеческой натуры.

Заметки психолога

Комментирует Наталья Хидирова,

практикующий психолог:

– Считается, что педофилия – это не синоним сексуального насилия над детьми. Не всякий педофил способен на насилие, и не всякий насильник является, в конечном счете, педофилом.

Исследования показали: активность в левой задней части поясной извилины и левой верхней части лобной извилины у педофилов оказалась выше, чем у насильников. Эти области мозга связаны с самоконтролем. Именно этот механизм не дает педофилам стать преступниками почти в 50 % случаев.

Данные исследований нейробиологов 2015 года, опубликованные в Американской национальной библиотеке медицины, показывают, что только 50 % людей, совершающих насилие над детьми, являются педофилами. Остальные же 50 % являются насильниками, которые, испытывая проблемы в социальной и сексуальной жизни, выбирают ребенка, как легкую «добычу». Также они могут использовать насилие над детьми как акт самоутверждения, доказательства своего превосходства и власти.

Приведу пример. В очень бедных странах родители продают своих детей в возрасте 7–9 лет замуж. Где муж по факту совершает насилие над своей малолетней женой. И в данном случае этот мужчина со стороны психиатрии не является педофилом, так как данного человека (жену) он не считает ребёнком, даже человеком считает с большой натяжкой. С момента покупки он считает жену своей личной собственностью. Низкое интеллектуальное развитие здесь также играет очень важную роль.

Или насильник – социопат, чаще всего человек маргинальных кругов, имеющий алкогольную или наркотическую зависимость. Такой человек, выбирая себе жертву, может одинаково смотреть как на пожилую соседку, так и на молодую женщину или девочку-подростка с соседнего двора. Если в момент психического нарушения рядом окажется девочка 13 лет, насильник совершит своё преступление в отношении её, но педофилом являться не будет, так как отсутствует тяга к детскому незрелому телу.

Что же объединяет эти два понятия? Их объединяет сам факт насилия или насильственных действий против половой неприкосновенности жертвы. Жертвы у этих двух групп могут как отличаться, так и пересекаться. Объединяет их всех только слабость, которую бессознательно считывает насильник.

Педофил – инфантильный, скрытный, чаще начитанный, грамотный, но слабохарактерный и неуверенный в себе. Обычно тянется к работе с детьми, выбирая такие профессии, как воспитатель, няня, учитель, преподаватель, тренер, помощник, меценат. Либо такую работу, которой в любой момент сможет прикрыть себя, пользуясь авторитетом и властью, – адвокат, судья, директор, служители различных религиозных конфессий. Имеет непреодолимую тягу к детскому телу. Данная группа чаще не насилует детей, применяя агрессию, а именно склоняет их к соитию.

Как бы страшно это ни звучало, но педофил очень заботлив, внимателен, ласков и добр к детям. Налаживает контакт с ребенком очень быстро и легко завоёвывает его доверие. Педофил чаще всего, примерно в 80 % случаев, в детстве сам подвергался насилию со стороны взрослых. В его восприятии он остался ребёнком, слабым и беззащитным. Из его уст можно часто услышать: «Я сам как ребёнок», «Мне намного проще работать с детьми», «Детей я понимаю лучше, они мне ближе», «Посиди у меня на коленках», «Давай мы с тобой сейчас поиграем, у нас будет свой секрет».

У педофилов, в отличие от насильников, в 50 % случаев до преступных насильственных действий не доходит. Они довольствуются переписками в социальных сетях, просматривают фото и видео с закрытых ресурсов, фантазируют с участием детей, которые находятся в их поле зрения. Иногда это проявляется только в скрытых поглаживаниях или прикосновениях к детям.

Педофилы очень трусливы, не уверены в себе и очень часто имеют слабую потенцию. Испытывают страх перед женщинами, считая себя слабыми и недостойными. Иногда они живут обычной жизнью, имеют жену и детей, но являются оборотнями, имеющими теневую сторону – тягу к детскому телу, они всячески пытаются её скрывать и контролировать. В силу своей слабости, даже перед собственной женой, педофил постоянно чувствует себя неудовлетворенным. И влечение к детскому телу в какой-то момент становится непреодолимым. Многие педофилы, в силу своих отклонений, уверены, что дети сами этого хотят и сами их провоцируют. Насильники не различают или не обладают способностью осознать и понять, что ребенок – это незрелый организм.

Глава 2

Радмилла

Мне было 15, и все, о чем я сейчас мечтала, – смерть. Быстрая, безболезненная смерть. Столько боли я пережила, разве я не заслужила избавления?

Я сидела на полу, крепко обхватив руками колени, поджав их к подбородку. Хотелось спрятаться внутри себя, спрятаться, чтобы защитить себя от них. Ведь все, что у меня теперь осталось, – это я сама. Капельки крови из носа падали одна за другой, разбиваясь о холодную поверхность. Я разглядывала копны волос, разбросанных недалеко от меня. Еще недавно они украшали мою голову, спадая черным, как ночь, водопадом по моей спине, теперь они были на корню срезаны дядей, в знак презрения. Меня больше не душил страх, но осознание несправедливости происходящего комом сдавливало горло. Хотелось кричать, разрывая в клочья эту мучительную тишину. Но разве я могла? Меня давно лишили голоса, лишили души, меня давно лишили жизни. В голову вдруг пришли слова песни, что мама пела в детстве, когда мне становилось страшно. «Не бойся, я с тобой, от всех укрою бед», – нарушил тишину мой напев. Роняя слезы на пол, дрожащим голосом я повторяла, словно молитву, эти слова, в надежде на покой, который они приносили мне в детстве. Где же ты сейчас, мамочка… знаешь ли, видишь ли, что творится с твоей девочкой? Забери меня к себе, я так устала, мне так больно, мамочка…

Мама не слышала, их с отцом не стало, когда я была еще ребенком. Воспоминания уносили меня в детство, отвлекая от физической боли, но еще больше калеча душу.

В тот день я впервые познакомилась со смертью и, как ни странно, мы подружились. Частенько она навещала меня. Она вошла в дом с завернутым в белоснежный саван отцом. Я ощутила ее присутствие, холод, которым веяло от нее. Тогда я еще не понимала сути происходящего. Не понимала, почему люди вокруг кричат и плачут, почему отец лежит на полу. Мне не было страшно, потому что я видела, что мама абсолютно спокойна. Она, как и обычно это бывало, сидела рядом с папой, а голова ее покоилась на его груди.

– Мама, папочка заболел? Почему его так укрыли?

Как хорошо я помню ее глаза в этот момент. Какая невообразимая боль читалась в них, такая тяжелая, такая видимая, что даже я почувствовала ее. Тетя взяла меня за руку и вывела из комнаты. Я не понимала, почему они не дают мне поиграть с папой и что заставило маму так страдать, не понимала, что такое происходит. Мои раздумья прервал истошный крик. Это была мама. Я выскользнула из рук тети и побежала к ней. Она сидела на коленях и… это даже плачем нельзя было назвать, рыдание ее было отчаянным, наполненным такой великой безнадежностью, что теряло человеческий характер. Она цеплялась за отца, как за единственный шанс спастись, но его неумолимо отнимали у нее, отнимали навсегда.

Я не знала, куда мне бросаться: к маме, чтобы попытаться хоть как-то облегчить ее боль, или к отцу, чтобы не дать забрать его. В этот момент кто-то подхватил меня на руки и спешно унес в другую комнату. Я вырывалась, кричала, плакала, но меня все не отпускали. Долго потом меня преследовало это чувство вины, за то, что я ничего не сделала, не помогла маме, не спасла папу.

Самый страшный момент наступает, когда дом пустеет, все родственники и друзья уходят и ты остаешься наедине со своими мыслями, с всепоглощающей болью, с осознанием неизбежности произошедшего.

За все три дня, что прошли после того, как забрали отца, я так ни разу и не услышала голос мамы. Она больше не кричала, но ресницы ее оставались мокрыми, а слезы омывали лицо. Горе ее было тихим, почти беззвучным. Удивительно, как мы можем забыть, что делали еще несколько дней назад, но уловить и запомнить на всю жизнь ритм дыхания, глубину взгляда, тиканье часов в определенный момент, как может врезаться в память запах боли, витавший в воздухе.