Маруся Хмельная – Один день в октябре (страница 2)

— Все в порядке, Виталина Викторовна, — сказал он тихо, пока Артем копался в рюкзаке. — В школе получил пятерку по истории. Рассказывал всю дорогу про египетских фараонов.

Я кивнула, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой и натянутой. В его взгляде я читала не просто участие, а какое-то глубокое понимание, почти жалость. И это было невыносимо.

Сергей отключил звонок и резко подошел к нам. Его утренняя сдержанность испарилась, уступив место накопленному за день гневу. Проигнорировав сына, он набросился на меня:

— Я просил подготовить тебя бумаги о разделе имущества для развода. Почему ты этого не сделала? Почему тянешь, чего ждешь? Я же сказал, что все кончено, Виталина. Я ждал, когда ты наконец включишь голову и поймешь, что мы уже два года как не семья. Но ты упорно продолжаешь эту жалкую пародию.

— Сергей, пожалуйста, не здесь, — тихо попросила я, кивая в сторону Артема, который замер у машины, широко раскрыв глаза.

— А где? — его голос взвился, заставив мальчика вздрогнуть. — Дома, где ты будешь молчать и плакать? Я сыт по горло этими спектаклями! Ты цепляешься за этот брак не ради сына, как ты любишь повторять, а из-за своих страхов. Тебе страшно остаться одной, страшно потерять тот уровень жизни, который я обеспечиваю. Ты используешь Артема как щит, и это отвратительно.

Каждое его слово било точно в цель, словно он читал мои самые потаенные мысли и выворачивал их наружу, придавая им самый уродливый смысл.

Щеки пылали от стыда, а в глазах стояли предательские слезы. Я видела, как Артем, испуганный, сделал шаг в сторону дяди Миши, ища у него защиты. И этот маленький жест стал последней каплей.

Волна отчаяния, горячая и удушающая, накатила на меня. Он прав? Неужели я и впрямь такая — эгоистичная, расчетливая, готовая ради комфорта обречь и себя, и сына на эту медленную агонию?

В горле встал ком, мир поплыл перед глазами. Мне показалось, что земля уходит из-под ног, и единственным спасением было бы провалиться сквозь нее, исчезнуть, лишь бы не видеть боли в глазах сына и ненависти в глазах мужа.

В ушах зазвенела оглушительная тишина, и в этот миг мне показалось, что единственным выходом, единственным способом остановить эту невыносимую боль, было бы просто перестать существовать.

И в тот самый миг, когда дно, казалось, было уже достигнуто, я почувствовала странный, пронизывающий до костей озноб. Он пробежал по коже, проник внутрь и… вытянул из меня всю боль. Всю тяжесть. Осталась лишь пустота, странная и звенящая. Словно кто-то выключил звук и выдернул вилку из розетки моих эмоций.

Я сделала прерывистый вдох и оглянулась. Вдали мелькнула и растворилась спина незнакомого мужчины в длинном темном пальто. Жуткое ощущение неестественного спокойствия осталось со мной до самого вечера.

Вечер я провела как в тумане, механически укладывая Артема, отвечая на его тихие вопросы. Легла в постель с одной мыслью: это просто нервы. Переутомление. Завтра все вернется на круги своя, и боль снова накроет с головой.

Утро пришло, но «на круги своя» ничего не вернулось. Я проснулась от звука будильника и поняла, что не могу пошевелиться. Не просто не хочу, а именно не могу. Не чувствую свое тело.

Я была заперта внутри, бессильным наблюдателем, пока кто-то чужой поднимал мои веки и смотрел на мир моими глазами. Паника, слепая и всепоглощающая, сдавила горло.

Я пыталась крикнуть, но голос не слушался. И тогда, сквозь нарастающий ужас, я почувствовала присутствие. Чужое, холодное, незнакомое.

И из самой глубины этой захваченной крепости, что когда-то была мной, вырвался беззвучный, отчаянный вопль:

— Что происходит?!

Глава 2

Магдайлер

Первое, что я ощутил, — это хлопок. Резкий, оглушительный, от которого вздрогнули перепонки. Позже я понял, что это был звук будильника.

В моем мире тишина была абсолютной, и этот ежедневный утренний адский механизм стал моим первым посвящением в мир Виталины. Я лежал, прислушиваясь к отзвукам, затихавшим в комнате, и пытался отделить свои ощущения от ее.

Мягкость ткани пижамы на коже, тяжесть одеяла, тусклый утренний свет, пробивающийся сквозь жалюзи. Все это было чужим, но до странности ярким, словно кто-то выкрутил регулятор контрастности реальности.

Я медленно поднялся с кровати, позволив мышечной памяти этого тела вести меня. Ноги сами понесли в ванную, руки нашли зубную щетку и пасту. Я смотрел в зеркало на отражение Виталины.

Утреннее лицо, помятое сном, с тенью давней усталости под глазами. Я видел в этих глазах историю, прочитанную мной вчера — историю отчаяния, которое привело меня сюда.

И пока я наблюдал, пытаясь привыкнуть к этому новому облику, изнутри, из самых глубин сознания, которое должно было спать, донесся тихий, но отчетливый мысленный вопль, полный ужаса.

— Что происходит?! Кто ты?! — прозвучало в тишине моего разума. — Убирайся из моего тела!

Это невозможно! Сознание сосуда не уснуло! Вторая, куда более серьезная ошибка.

Досада, острая и холодная, на мгновение затмила все остальные чувства. Теперь мой бесстрастный день наблюдений превращался в нелепый диалог с пленницей тела.

— Успокойся, — мысленно произнес я, направляя импульс в ту точку, откуда исходил страх. — Мое имя Магдайлер. Я здесь по ошибке, и пробуду лишь одни сутки. Я не причиню тебе вреда.

— Вреда?! — ее внутренний голос взвизгнул истерично. — Ты украл мое тело!

— Я не ворую, я беру во временное пользование, — поправил я, следуя взглядом за руками, которые наливали воду в чайник. — Мои слуги… ловят сосуды, чья душа в миг наивысших проявлений эмоций ослабляет контроль над телом. Твой миг отчаяния был перехвачен. Обычно сознание сосудов на это время засыпает.

— Значит, это твои люди… тот мужчина в темном пальто? — в ее тоне проступило осознание, смешанное с новым страхом.

— Вероятно, — подтвердил я, сосредоточившись на тактильных ощущениях: гладкая поверхность кружки, обжигающий пар от только что заваренного чая.

Вкус был горьковатым и насыщенным. Я закрыл глаза на секунду, наслаждаясь простотой этого чувства.

— Мне нужны эти ощущения. Без них я растворяюсь в небытии. Я проживу твой день так, как прожила бы его ты. Ничего не изменяя.

— Как я? — она фыркнула с горькой иронией. — Ты даже не знаешь, как я живу.

— Тогда направляй меня, — предложил я, надевая на это тело привычную по мышечной памяти одежду — черные брюки, мягкий свитер. — Я буду твоей тенью, а ты моим гидом. Двадцать четыре часа, и я исчезну.

На работе все оказалось еще скучнее и одновременно напряженнее, чем я предполагал. Воздух был пропитан запахом бумаги, свежей краски из ремонтируемого кабинета и скрытой враждой.

Мужчина по имени Алексей, чья улыбка напоминала оскал, подкатил к столу с бумагой в руках.

— Это Алексей, — тут же прошептала внутри Виталина. — Не спорь с ним. Просто возьми и сделай вид, что согласен. Иначе потом будет хуже.

Я послушно протянул руку и взял распечатку. Мои глаза, привыкшие к сложнейшим магическим трактатам, мгновенно выхватили суть — жалкая попытка присвоить чужие идеи. Во мне всколыхнулось глухое раздражение. За тысячелетия я видел подобных интриганов в императорских дворах, и их судьбы редко бывали счастливыми. Но я сдержался, следуя ее правилам.

— Он пользуется твоей слабостью, — констатировал я мысленно, откладывая листок в сторону.

— Когда свою жизнь будешь жить, а не чужую, тогда будешь поступать как хочешь! — парировала она, и в ее мысленном голосе слышались слезы бессилия.

Позже раздался звонок ее матери. Я поднес аппарат к уху, и в ту же секунду на меня обрушился поток упреков, критики и манипуляций. Голос женщины был острым и безжалостным.

Я молча слушал, чувствуя, как тело Виталины инстинктивно сжимается, плечи опускаются, дыхание становится поверхностным. Это была древняя, выученная реакция на боль.

— Она всегда так, — тихо сказала Виталина. — Просто попрощайся, когда она сделает паузу. Скажи, что тебя зовут.

Я так и поступил.

— Ты позволяешь ей нарушать твои границы, — заметил я, ощущая во рту привкус ее унижения.

— А что я должна сделать? Накричать на собственную мать? — в ее тоне вновь вспыхнул огонь раздражения.

— Иногда молчание — та же форма крика, но беззвучная, — ответил я, возвращаясь к монотонной работе.

Когда рабочий день наконец подошел к концу, я, следуя мышечной памяти, направился к месту, где обычно останавливалась машина дяди Миши с Артемом. На душе было тяжело от этой бессмысленной суеты, и я с нетерпением ждал момента, когда можно будет остаться в тишине.

Машина, темный седан, уже стояла на месте. Пассажирская дверь распахнулась, и из нее выпрыгнул Артем. Увидев меня, его лицо, обычно немного замкнутое, озарилось редкой улыбкой.

— Мама! — крикнул он, подбегая. — Смотри, что мы с дядей Мишей сделали!

Он протянул мне сложенный из яркой цветной бумаги кораблик. Работа была старательной, но видно, что сделана детской рукой — где-то за края вылез клей, а парус был приклеен чуть криво.

— Он весь день про него говорил, — прозвучал внутри голос Виталины, смягченный и теплый. — Спроси, не хочет ли он запустить его в субботу в пруду в парке.

— Это прекрасно, Артем, — сказал я ее голосом, принимая подарок. Я ощутил шершавую поверхность бумаги под пальцами. — Ты не хочешь запустить его в субботу в пруду в парке?