Марципана Конфитюр – Всемирная выставка в Петербурге (страница 31)

Куда теперь идти? В ночлежный дом?

Оглядевшись вокруг, Миша сообразил, что он снова двигался в направлении Голодая. В голову не пришло ничего лучше, как вернуться туда и опять залезть в одну из кабин колеса обозрения — у нее, по крайней мере, крыша есть. Ночью на стройке, конечно, стоит охрана, но её совсем немного, да и места расположения Коржову известны.

Дороги до стройки оставалось всего полчаса, но и та не прошла спокойно: дважды Михаила окликали полицейские. Он поймал себя на том, как оба раза механически схватился за висящий под рубахой золотой крест — последнее, что осталось от матери, единственная ценная вещь, символ всех последних злоключений и при этом объект поисков Охранки. Наверное, рано или поздно Коржова всё равно схватят. И тогда будет лучше, если этой золотой диковинки с ним не будет — это оставляет хоть какую-то возможность доказать свою непричастность ко всей этой галиматье...

Рассудив так, прежде, чем идти на колесо, Михаил пробрался в Павильон Нефти. Он помнил, как жандармы перепортили тут пол, крича о том, что под его досками якобы можно что-то спрятать. Что ж, под полом, так под полом! Ночь была лунная, так что ориентироваться внутри павильона можно было и не зажигая света. На которую половицу падает свет из-под бороды витражного Менделеева, Коржов прекрасно помнил. Он поднял её, положил в образовавшуюся полость свою реликвию и аккуратно замаскировал следы вторжения.

А затем побрёл на колесо — третий раз за день.

Глава 27, В которой Венедикт сначала думает, что всё пропало, но потом наполняется новым энтузиазмом.

Было похоже на то, что Венедикта товарищи всё-таки бросили. Он знал, что порою приходится терпеть и ждать команды от Исполнительного комитета очень подолгу, по несколько месяцев даже. Но тут явно был не этот случай: ведь ждать не велели, сказали, сигнал скоро будет. Однако никакого сигнала от энэмов так и не поступило. Венедикт был готов на что угодно ради Организации: умереть, убить по её приказу, даже уступить самую почётную роль в деле спасения России, если будет надо, кому-то другому. Но его просто бросили! Видно, сочли недостойным. Забыли. Решили отделаться. Вспомнилось, как одной очень перспективной девице из высшего света, хотевшей работать в терроре и рвавшейся быть исполнителем, велели сперва съездить на воды и подлечить нервы: говорят, министры-душегубы виделись ей в просто обывателях на улице, а одного полицмейстера она посчитала переодетым губернатором Петербурга. Вера Николаевна тогда ещё просила Венедикта не предоставлять этой молодой особе никаких энэмовских фамилий и адресов. Неужели теперь с ним вели себя так же?! Неужели считали уже непригодным для дела?! Более обидной ситуации Венедикт и представить себе не мог. Если бы Исполнительный комитет приказал ему оставить революционную деятельность — он пожалуй что и подчинился бы. Но его не удостоили даже таким приказом!

Были мысли в самом деле бросить революцию, устроиться приказчиком, забыть о народных страданиях и запахе динамита... Но понял — не сможет. Решил присоединиться к какой-нибудь другой революционной организации. Сперва искал выходы на «Союз» Ульянова и Цедербаума. Эта партия, конечно, очень маленькая, вечно ссорящаяся со всеми, бесперспективная, но ведь надо же хоть где-нибудь участвовать! Потом прочитал, что Ульянова арестовали, и передумал. Вскоре нашёл ещё какую-то группу, именовавшую себя немного-немало новой «Народной волей». Сперва воодушевился, но когда узнал, что следующий планируемый теракт будет состоять в убийстве какого-то скотопромышленника, а экспроприация — в налёте на его квартиру, понял, что опять не туда сунулся.

Венедикт уже совсем расстроился и разочаровался: в товарищах, в других организациях, в себе...

... И вдруг в один день встретил Федю.

Теперь тот, как оказалось, обслуживал фонари в другой части города. Вот почему Венедикт не сумел отыскать его прежде!

— Барин! Вот так встреча! — Крикнул Федя. — Так вы мне галош и не подарили!

— Прости, друг, — произнёс Венедикт после того, как они обнялись и расцеловались. — Не было возможности. Дом наш сгорел, Роза погибла, а Веру Николаевну я из виду потерял.

— Ну это ничего, — ответил Федя, не особенно расстроившись этой новостью. — Я другого хорошего барина отыскал. Он сказал, галоши ещё лучше справит, самые моднейшие, с треугольником!

— Это что ещё за барин?

— Вроде вас такой, — сказал фонарщик шёпотом. — За народ радеет тоже. Говорит, что за мужицкие страдания отомстить пора всем господам. И ещё говорит, что война между фабричными ребятами и капиталистами теперь будет. Не на жизнь война, а на смерть. В общем, барин такой... Интересный...

— Всерьёз ли он это?

— А как же! Говорит, его синемундирные тридцать лет продержали в застенках. А теперь он, значит, вырвался и мстит будет!

— Тридцать лет?!

«Уж не Нечаев ли?» — Подумал Венедикт. Сердце его заколотилось от восторга. Неужели Федя сумел выйти на такую легендарную особу?!

— Да как ты нашёл его?

— В чайной с одним заводским мужиком повстречался. Тот меня с другим свёл, с тем, который разные бумаги раздаёт рабочим на проходной. А тот с третьим — который шрифт дома хранит. Этот третий с моим барином через каких-то студентов сошёлся: ищут, говорит, тут человека, какой в классовой борьбе опыт имеет. Я и вызвался. Мы с барином немного говорили. Только про галоши, да про месть, да про войну. Обстоятельно беседовать мы завтра будем с ним — во-о-он в том трактире!

— Федечка! Возьми меня с собой! — Потребовал Венедикт.

— У него, может, галоши-то последние...

— Не надо мне галош! Борьбы хочу! За народ душа болит! Чувствую, решительная схватка надвигается! Я не могу в стороне быть!

— Ну, раз так, конечно! — сказал Федя. — Он как раз про товарищей с опытом спрашивал.

***

Нечаева он узнал сразу же — хоть и видел его лишь на фотографиях и гораздо моложе, чем нынче. Не узнать этого хитрого прищура, этого отрешённого взгляда, говорящего о том, что для его обладателя не существует никаких границ, никаких правил, никаких дурацких предрассудков, невозможно было! Седая клочковатая борода делала Нечаева похожим отчасти на Маркса, отчасти на Льва Толстого — если подумать, то была деталь неотъемлемая для нынешних властителей умов. Даже некая небрежность и немытость во всём облике героя Венедикту импонировали, делая его похожим на средневекового монаха, презревшего плоть, воспарившего духом в иные миры — в те миры, где уже есть социализм...

В трактире они наняли отдельный кабинет. Чтобы не вызвать подозрений у хозяина заказали жареную пулярду, маседуан в дыне, бутылку водки и ещё какой-то снеди, за которую сразу же принялся Федя. Что до Венедикта и Нечаева, они так и не дотронулись до еды, безотрывно проговорив весь вечер. Может быть это было иллюзией, самообманом, но Венедикту показалось, что они нашли друг в друге тех, кого искали: как был счастлив он возможностью работать с легендарным человичищем, так и Нечаев нашёл в Венедикте именно такого образованного, дельного, горячего товарища, какого и искал.

— И какое же было последнее дело, в котором вы принимали участие в прежней организации? — Поинтересовался Сергей Геннадьевич, благосклонно выслушав восторги Венедикта.

— Мы выследили и взяли под свой контроль Михаила Романова, чудом спасшегося наследника престола! — С гордостью сообщил тот. — Вы, должно быть, о нём слышали? Сейчас слухами об этом претенденте полны все газеты.

— Ах, вот как! Да, слышал, ещё бы! Ведь об этом невозможно не услышать... Что же делали вы лично?

— Я скажу без ложной скромности: стоял у истоков всей этой истории. Я выступал запасным метальщиком в деле Синюгина, был на месте взрыва у Клейнмихельской, и, когда ранило случайную прохожую, услышал, как она собирается умирать и рассказывает про Михаила своей молодой подруге! Первая была женщина, которая усыновила его, вторая — его невеста. Я тотчас помчался к своим и про всё рассказал! Мы решили, что Михаил это превосходный шанс для России и нас самих. Он вырос в рабочей среде, он рабочий по духу! И при том законный царь. Мы решили сделать из него царя-рабочего. Надо было только выйти с ним на связь и дать понятие о социалистической теории...

— И что же было дальше?

— Мы с Федей его выследили. Выяснили, где живёт он сам, где его близкие. Потом мне пришлось провернуть небольшую интригу, чтобы его на ночь глядя выселили из квартиры. Ему некуда было деваться, кроме как пойти со мной... Вернее, полететь, так как за ним гнались жандармы, а мы, ну так уж вышло, позаимствовали у них велодирижабль... Затем мы прибыли на конспиративную квартиру, где, увы, была облава и пожар. Одна из моих соратниц погибла, но другая, которую тут же и спас Михаил, забрала его с собой на позаимствованном у синих мундиров паромобиле... Собственно, на этом для меня всё и закончилось. Мне было обещано, что со мной скоро свяжутся, но прошло уже три недели... Они то ли забыли обо мне, то ли решили, что я больше не гожусь для их работы...

— Неприятно... Но, как вы предполагаете, что было дальше? Что ваши бывшие товарищи делали с Михаилом после того, как он оказался в их руках?

— Полагаю, увезли в какое-нибудь укромное место и провели разъяснительную работу. Вера Николаевна говорила, что у энэмов есть несколько конспиративных дач — возле Сестрорецка и ещё где-то... Там обычно проходили все большие сходки, да и держать человека, которого ищет полиция, в городе было бы неразумно. Предполагалось, что некоторое время Михаил будет у партии кем-то вроде почётного пленника: до тех пор, покуда сам не осознает, кто он есть и какова его задача. Так что он, должно быть, на одной из этих дач... Если, конечно, они не решили вывезти его подальше, в Финляндию. Если все поехали с ним вместе, это может объяснять, почему они забыли тут обо мне, — осенило вдруг Венедикта.