Марципана Конфитюр – Всемирная выставка в Петербурге (страница 13)
«Да и я сейчас второй после царя», — хотел продолжить Николай Львович, но удержался, чтобы не вызвать в сестре слишком много зависти и не отвратить её таким образом от себя.
— Что ж, — ответила та. — В самом деле мы, братец, не так много знались. Я, признаться, думала, что вы за своей службой уже и забыли меня совсем, уже и не помните, что есть у вас сестра Соня... Но я вас не корю! Для человека вашего чина, которому доверяет сам Государь, который облечён такими полномочиями, что от него зависит благополучие всей империи, простительна небольшая забывчивость в отношении родственников. Однако, раз мы долго не общались, то я даже и не знаю ничего о вашей дочери. Насколько она благонравна? Не подвержена ли кружковщине, нигилизму или иным модным веяниям, портящим молодёжь? Чем занят её ум? И наконец, захочет ли она сама принять у себя в доме бедную тётку и пожелает ли прислушиваться к её советам?
— О, Сонечка, будьте покойны за всё это! Зина — добрейшая девушка! Она чрезвычайно послушна и благонравна, так что даже не припомню, огорчала ли она меня когда-то чем-либо! Уверен, что она совсем не будет против принять ваше покровительство! Зина ласкова со всеми, кого знает, и всегда слушает старших. Она, разумеется, никогда в жизни не увлекалась ничем дурным! Вот только...
— Что? — насторожилась Софья Львовна.
— Моя малышка несколько скучает, а чрезмерно живой ум и слишком развитая фантазия то и дело заставляют её склоняться ко всяким, так скажем, сомнительным начинаниям...
— Сомнительным? Как?! Дочь министра — и...
— Нет, вы не думайте, Сонечка, я не об этом! Не кружковщина, конечно. Так, по мелочи. То, знаете, на курсы собирается, то в поэтический клуб, то в единение с природой, то в спиритизм... Она, добрая душа, со мной всем этим делится, поэтому пока что удаётся отговаривать. Но долго ли удастся?! Я ведь занят. Так что Зиночке, кроме нарядов, полезно бы чем-то увлечься... но таким... вы понимаете... пристойным, безопасным! Не столоверчением, не толстовством. Не могли бы вы заниматься с ней ещё, к примеру, вышиванием или иностранным языком?
— Могу. Немецким.
— Немецким? Нет... Немецкий это тоже философия... Гегельянство, социал-демократия... Не поймите неправильно, Сонечка, я про вас знаю, что вы дама высшей морали и строгих правил!.. Но в наше время лучше к немцам не соваться.
— Ну, вышивать, я полагаю, ваша дочь умеет и без меня.
— Это да... Верно... Может, тогда что-то более современное? Но чтоб при том политически благонадёжное! Вы можете сходить с ней в дамский клуб поклонниц дирижаблей, например. Или посещать географическое общество! В конце концов, я не был бы даже против уроков вождения паромобилей!
— Что, в самом деле?
— Ну конечно, почему нет? Я ведь прогрессивный человек! У нас на Всемирной выставке целое паромобильное отделение ожидается — гордость Поволжья! Уверен: если Зиночка освоит самодвижущуюся повозку и сможет хвастаться этим катанием перед подругами, она сможет почувствовать себя независимой женщиной, и это гарантирует её от глупых желаний вроде политики, выборов, права развода...
— Вы весьма дальновидный родитель, — заметила Софья.
— Положение обязывает, — отозвался польщённый Николай Львович. — Мы, блюстители порядка, как родители для русского народа. Научились. Знаете, как говорит начальник Московского охранного отделения Зубатов? Надо дать пасомым овцам малую толику свободы — так вы создадите у них иллюзию самоволия и отвратите от опасных поползновений и пугачёвщины... Зубатов, он, к слову, умнейшая голова — даром, что в сюртуке! У них в Москве ни один кружок без нашего сотрудника не обходится, каждого вольнодумца на карандаше держат! Не то, что в Петербурге...
— Всё вы, братец, о службе!
— Увлёкся. Прощения прошу! Ну так как же вы, Сонечка, Зиной займётесь? Ей-богу, она очень благонравная! Только порой увлекается всякой белибердой.
— У меня она не забалует! — отвечала Софья Львовна. — Велю складывать вещи и завтра же буду у вас.
— Если желаете, можете ехать сейчас же, со мною, в моей коляске, — ласково предложил Николай, рассудив, что, если бомбист не посовестится взрывать министра с ребёнком, то уж взрывать министра с дамой и ребёнком он точно не станет.
Да и даму лучше видно с мостовой...
Глава 12, В которой Миша теряет книжку про глупого милорда и пять рублей, а потом приобретает дирижабль.
Клубы угольного дыма плыли справа и слева от поезда, теряясь в наступивших уже сумерках. Из окна вагона казалось, будто он несётся через бесконечную толщу серо-белой мглы, сквозь которую разглядеть очертания города можно было лишь в общих чертах. Дворцы, доходные дома, особняки, утыканные трубами корпуса заводов, грузовые пристани, рекламные аэростаты, висящие над Невой и обещающие полное ручательство за доброкачественность галош от Товарищества Российско-Американской Резиновой Мануфактуры — всё это уставший Михаил видел сквозь дымную завесу, словно элементы некоего другого, более загадочного, инопланетного мира. Впрочем, он, как и всякий столичный житель нимало не интересовался этими видами, а только про себя сетовал на недостаточно мощный котёл, недостаточно быстрый поезд и чрезмерно длинный путь до дома. Таков же был настрой и сонной синеблузной публики, наполнивший вагон и добиравшейся до своих углов после одиннадцати—или двенадцатичасовых смен.
Михаилу удалось даже присесть. До места, где квартировали они с матерью, оставалось ещё две станции, так что можно было развернуть новый номер «Петербургского листка» и ещё раз пробежать глазами по разделу происшествий.
От тоски Коржов надумал почитать другую газету — ту, что держал в руках фабричный мужик по соседству. Оказалось, если заглянуть ему через плечо, можно было вполне разобрать то, что напечатано на середине листа.
«Это надо же читать такую чушь, — подумал Миша. — Ладно, господа от скуки маются, так вот и сочиняют себе всякое. А нашему рабочему брату на кой чёрт собирать эту ерундистику?»
Мужик с газетой, словно бы услышав его мысли и обидевшись, тотчас сложил свой листок и вышел на ближайшей станции.
Михаилу отчего-то стало грустно. Чтобы поднять себе настроение, он ещё раз перечитал заметку о том, что жив. Но и в четвёртый раз это не сработало.
***
Ходу от станции до квартиры было минуты три. Когда-то они с матерью очень гордились тем, что смогли нанять жильё в таком выгодном месте. Нары второго и третьего этажа в комнате всего на шесть человек, возле самой станции, да к тому же всего за двугривенный в день — это была настоящая удача в переполненной рабочими столице! Правда, с тех пор уже стало немного теснее и чуть дороже... Зато привычно.
Если летом в разгар дня над Петербургом висел запах конского навоза, лишь местами перебиваемый чадом угольных котлов, то теперь, поздним вечером, отбросы лошадей смердели меньше, чем отбросы новых двигателей. Поток паромобилей, трёхколёсок, автопедов и телег не прекращался, несмотря на поздний час, хотя, конечно, был не столь густым, как в центре города. Шипение зажжённых фонарей перебил стрекот велодирижабля. Миша поднял голову: он самый! Голубой велодирижаль Охранного отделения двигался прямо над ним, щупая мостовую четырьмя яркими ацетиленовыми огнями. Два жандарма сосредоточенно крутили педали. «Интересно, по чью они душу? — Подумал Коржов. — В этом-то районе отродясь интеллигентов не видали! Любопытно!».
Ещё любопытнее стало Михаилу, когда он увидел, что дирижабль причалил на крышу того самого дома, где они с матерью квартировали. «Надо будет у соседей расспросить», — решил Коржов, зайдя в первый подъезд и начав подниматься на третий этаж из пяти.
Ключей от квартиры вдова Скороходова, держательница комнат, всем жильцам на руки не выдавала: то ли не доверяла, то ли просто не имела таковых в довольном количестве, так как и сама арендовала это жильё. Добравшись до квартиры, Миша как всегда постучался. Обычно ему отпирали после второго или третьего стука, но в этот раз даже и после четвертого дверь не открылась. Коржов уже стал беспокоиться, когда, постучав в пятый раз, он услышал за дверью шаги, а потом увидел в приоткрывшейся щели физиономию одного из своих соседей.
— Хозяйка не велела вас пускать, — заявил тот, не поздоровавшись.