Мартин Смит – Залив Гавана (страница 48)
— Этот остров сводит меня с ума.
— Этот остров сводит тебя с ума? Ты никогда не уезжала с этого острова.
— И это сводит меня с ума. И то, что моя дочь — одна из служанок этого старика с бородой. — Однажды ее мать задержала полиция за продажу домашней косметики с рук. Конечно, ее отпустили, как только узнали, что детектив Осорио ее дочь. — Твой дядя Мэнни писал, что кресло-качалка всегда ждет меня на террасе в Майами.
— И ежевечерняя перестрелка из проносящихся авто — это то, что он писал мне.
— В последнем письме он сообщает, что мог бы забрать к себе Мюриель и Марисоль. Он уверен, что они будут в восторге от Саут Бич. Мы можем поехать все вместе, а потом девочки смогут остаться.
— Не будем говорить об этом.
— Они произведут фурор в Майами. Такие красивые девочки. И светлокожие.
Этот упрек со стороны матери был как соль на рану. Офелия в семье всегда была немного чужой, отличаясь более темным цветом кожи даже от собственных дочерей. Она всю жизнь была горьким разочарованием для матери. Кровь прихлынула к ее щекам, еще обиднее было то, что мать это заметила.
— Они останутся со мной. Если ты хочешь бежать в Майами, отправляйся.
— Я просто говорю, что это новый мир. Понятно, что он не имеет ничего общего с русскими.
О’Брайен и Уоллс высадили Аркадия в паре кварталов от Малекона. У него возникло чувство, что в любой момент из-за волнореза может выскочить Луна с ножом для колки льда или с мачете в руках. Поэтому, дойдя до бульвара, Аркадий придерживался тени колонн и зданий, пока не увидел дом, украшенный трехцветным баннером Комитета защиты революции. Он постучал в дверь Абуелиты.
— Входите.
Луч света протиснулся вслед за ним в узкую комнату к накрытой покрывалом статуе темнокожей Святой Девы с трепещущим павлиньим пером. Запах сигар и сандалового дерева щекотал ему нос. Абуелита сидела перед статуей и торжественно раскладывала карты. Таро? Аркадий заглянул через плечо старой женщины. Пасьянс «солитер». Сегодня на ней был пуловер с надписью «Нью-Йоркская фондовая биржа». Аркадий отметил, что на статуе тоже было нечто новое — желтое ожерелье, как у Осорио.
— Можно?
— Конечно, — когда он дотронулся до бусин, Абуелита сказала: — В Сантерии Святая Дева является также духом Ошун, и ее цвет — желтый, медовый, золотой. Ошун — очень сексуальный дух.
«Это описание вряд ли соответствует Осорио», — подумал Аркадий, но у него не было времени вникать в религиозные вопросы.
— Я видела, как сегодня утром вы уехали на том большом белом автомобиле, на той колеснице с крыльями, — сказала Абуелита, — весь Малекон пялился на вас.
— Вы случайно не заметили, не заходил ли в дом после моего отъезда такой высокий темнокожий сержант из Министерства внутренних дел?
— Нет.
— Никого, кто соответствовал бы этому описанию, с мачете или бейсбольной битой? — Он положил пять долларов в корону у ног Святой Девы.
Абуелита вздохнула и взяла деньги.
— Я знаю человека, которого вы имеете в виду. Это он организовал Абакуа. Я была, как всегда, у окна. Но на самом деле, я заснула прямо стоя. Иногда со мной такое бывает. Старею.
Аркадий положил в корону еще денег.
— Тогда у меня другой вопрос. Мне все еще нужна фотография Сергея Приблуды для полиции, и я ищу его близких друзей, у которых она может быть. Здесь ни у кого нет, но когда мы встретились в первый раз, вы упомянули, что Сергей Приблуда угощал вас солеными огурчиками. Вчера я был на рынке, где продаются овощи, в том числе огурцы, но ничего похожего на домашние соленые огурчики из холодильника Приблуды.
— Вы правы, нет ничего лучше русских огурчиков.
— У него были особые посетители?
— Вы сами догадались, — Абуелита широко развела руки, скрывая улыбку. — Есть одна женщина, русская, которая приходила иногда с корзиной, иногда без.
— Не могли бы вы описать ее?
— Она похожа на маленькую толстую голубку. Она приходила по четвергам, иногда одна, иногда с девочкой.
Офелия поднялись по лестнице в комнату Хеди Инфанте. Это была мансарда, построенная под сводом фойе в стиле рококо. В лофте размером десять на десять стояла кушетка, вешалка с платьями и обтягивающими брючками, электрическая лампа и свечи, косметика и обувь, ведро с веревкой. Из окна была видна огромная люстра и, далеко внизу, мраморный пол. Дом был построен сахарным магнатом, явно любившим излишества. Изгибы белой лепнины на потолке вызывали ощущение парения в облаках.
Интерьер Хеди был украшен столь же удивительно: картинки, вырезанные из журналов и приклеенные к стенам — обои ручной работы с Лос Ван Ваном, Хулио Иглесиасом, Глорией Эстефан. Звезды — исполнители любовной лирики, стоящие в лучах софитов, страстные взгляды обращены к поклонникам. На лицо одной певицы она наклеила изображение своего собственного лица. Это напомнило Офелии страшную картину полуотрубленной головы Хеди. Лофт был не той комнатой, где проститутка принимала клиентов, это было ее личное гнездышко.
В этом гнездышке остались явные следы посторонних — полицейская лента вокруг платьев, порошок для снятия отпечатков пальцев на зеркале, легкий беспорядок, неизменно возникающий тогда, когда мужчины перекладывают женские вещи. У Хеди была коллекция кусочков мыла из отелей, столовые приборы, подставки, рамка из морских ракушек с фотографией празднования ее пятнадцатилетия — вечеринки с тортом из кондитерской, пивом и ромом. На другой фотографии Хеди одета в синие кружева, вокруг шеи шарф в тот же тон — цвета Хемайи, богини моря. И, конечно же, у стены была статуэтка Пресвятой Девы из Реглы, духа и в то же время святой. В ящике для сигар было полно моментальных снимков Хеди с туристами, в руках бокалы с дайкири или мохито в кафе на Старой площади, на площадях Армас, Кафедральной — в сказочном мире старой Гаваны. Однако любимыми у Хеди, похоже, были две фотографии, приколотые к подушечке в форме сердца, на которых она была снята вместе с Луной. Интересно, что подумали об этом криминалисты — мертвая девушка с офицером, ведущим расследование? Фотографии, видимо, были сделаны в разное время — они были по-разному одеты, — но оба снимка перед зданием, где среди пятен ржавчины была видна вывеска «Русско-кубинский центр». Внизу к подушечке был приколот третий снимок — Хеди, Луна и маленькая
В здании было пусто, не было соседей, с которыми можно было поговорить. Офелия перешла через улицу к аптеке, где предлагались гуава для лечения диареи, орегано для носа, петрушка против газов. На стене висело зеркало с логотипом «Coca-Cola». К нему были приклеены отзывы, в том числе открытка из Мексики с танцовщицей в такой же кружевной юбке, с черными волосами и белой кожей, как у той девушки, которую она видела целующей Ренко. Лично Офелии было наплевать, но она была раздражена тем, что после всех ее стараний обеспечить безопасность
— Дочка? — позвала травница со стула.
— Да, — Офелия купила для матери пакет коры красного дерева, применяемой при ревматизме, прежде чем заговорить о Хеди.
— Хорошая трава, — травница вспомнила Хеди по лекарству. — Симпатичная девушка, но часто мучилась животом. Тоже танцовщица. Такой позор.
Женщина знала, что Хеди танцевала в местной группе на карнавале. Там было шестьдесят танцоров, барабанщиков, канатоходцев, все одеты в синее — цвет Хемайи. Их шествие волнами вилось до Прадо, где на трибуне стоял сам Команданте. И еще она вспомнила друга Хеди, который мог взглядом прожечь дыру в доске.
— Да вот же он.
Министерская «лада» остановилась перед домом Хеди, Луна выскочил из машины проворнее, чем обычно. Офелия повернулась спиной к двери, сняла кепку и принялась наблюдать в зеркало. Ей пришлось выслушивать бесконечные рекомендации травницы, тупо разглядывая открытку из Мексики. Через минуту сержант вышел из дома Хеди с подушечкой в форме сердца.
Для Офелии не имело значения, что криминалисты, осматривавшие лофт Хеди Инфанте, вовремя не изъяли подушечку и фотографии. Неважно, что они проверили все пожитки Хеди на предмет отпечатков. Ни один из них со всем своим опытом не поймет Хеди так, как она.
Офелия жила практически в двух мирах. Один из них был обычным миром скудных пайков и автобусных очередей, заваленных щебнем улиц, тусклого электричества, заставлявшего Фиделя мерцать на экране телевизора. Миром изнуряющей духоты, заставляющей ее дочерей распластываться, подобно бабочкам, на прохладных плитках пола. Другой был глубокой вселенной, такой же реальной, как вены под кожей. Мир сладострастной Ошун, плодородной Хемайи, грохочущего Чанго, мир добрых и злых духов, живших в каждом, кто их вызвал, благодаря которым приливала кровь к лицу, появлялся вкус во рту, цвет в глазах. Так же, как семена колы, так же, как душа барабана, говорящая только тогда, когда кто-то играет на нем, в каждом человеке живет дух, который говорит через сердцебиение, только надо уметь слушать. Так Офелия Осорио несла огонь солнца, скрытого за темной маской, и так она видела двойственный взаимопроникающий мир Гаваны.