Мартин Смит – Три вокзала (страница 17)

Это был смелый полет, танцор, как мотылек, носился от одного пучка света к другому, закончив выступление каскадом потрясающих прыжков а-ля Нижинский. Прожектор выключили. И когда в зале зажегся свет, пространство превратилось в танцпол, вокруг которого рядами стояли столы и стойки в стиле рококо — белое с золотом.

Чернокожий диджей в растаманке надел наушники, поставил пластинки на два диска и провел таинственные манипуляции на панели управления, — одновременно он кивал в ритм ударов, слышных только ему самому. Он скалил зубы, шутил и поддавал в динамики. Все были строго официальны и благородны, когда дело касалось благотворительности. Теперь же галстуки были ослаблены, стали разливать шампанское. Уже через минуту танцпол был заполнен.

Аня объяснила, что места на верхних ярусах были самыми дорогими. Они служили убежищем для пожилых мужчин — шаркнув пару раз ногами, они выходили из танцевального круга с незапятнанной честью, уверенные в том, что, если мир — куча дерьма, то клуб «Нижинский» был ее вершиной.

— Это — частная территория, — рассказывал Ваксберг, — у нас есть собаки, которые умеют вынюхивать бомбы, пятьдесят сотрудников службы безопасности, чтобы обеспечить принцип «никакого оружия, никаких съемок». Мы не хотим, чтобы наши гости с Ближнего Востока переживали о фото, на которых у них в одной руке бокал вина, а в другой — грудь балерины…

— Что с Тупым?.. — спросила Аня.

Карлик, все еще в костюме, храпел, свернувшись под столом.

— Он дышит и выглядит тихим. Пусть лежит, — сказал Ваксберг.

Аркадий расслабился, тем временем официанты в белых перчатках постелили скатерть и стали подавать чаши с осетровой икрой, подогретые тосты, перламутровые ложечки.

— Молодые люди называют экстази мягким наркотиком, потому что он снижает агрессивность. Они с удовольствием готовы танцевать — топтаться — на двух квадратных сантиметрах всю ночь напролет. Я не знаю об этом почти ничего. А что вы делаете для удовольствия, Ренко?

— Зимой я катаюсь на лыжах в Шамони. Летом — на катере в Монте-Карло.

— Серьезно?..

— …Читаю.

— Отлично люди на аукционе развлекаются, делясь деньгами, проявляя милосердие. В данном случае все пойдет бездомным детям, лишенным детства и вовлеченным в проституцию мальчикам и девочкам. Вы не одобряете?

— Рекламный проспект от миллиардера — голодающему ребенку?

— Извините, «Нижинский» — это не милосердие… — заговорила Аня. — «Нижинский» — клуб для супербогатых папиков средних лет. Они подсаживаются то к одному столу, то — к другому. Их женщины должны быть куколками, должны уметь улыбаться в ответ на грубые мужские шутки, пить за каждый тост, выносить неуклюжие попытки соблазнения со стороны лучших приятелей их мужа, а в конце вечера оставаться достаточно трезвыми, чтобы раздеть этих старперов и уложить их спать.

— И они называют меня циником… — заметил Ваксберг. — Мы продолжим нашу беседу, но сейчас должен быть перерыв, и я пойду на сцене напомнить нашим друзьям, что мы ждем от них щедрот. — Он налил шампанского Анне и Аркадию. — …Пять минут.

Почему Александр Ваксберг провел с ним, таким невоспитанным гостем, хотя бы минуту, не понимал Аркадий, наблюдая, как Ваксберг пересек танцпол. Миллиардер. Сколько это? — Тысяча миллионов долларов. Неудивительно, что простые миллионеры отступают, когда рядом такие слоны.

— Итак, угадаю, вы здесь, чтобы найти человека, который вас пригласил? — сказала Аня.

— Не я. Не совсем так.

— Интригует.

— Посмотрим.

Он положил на стол фотографию Ольги, она лежала на грязном матрасе. Аня отпрянула.

— Кто это?

— Я не знаю.

— Она мертва.

Все красоты мира не могли скрыть тот факт, что в ее глазах не сиял свет, дыхание не сходило с ее губ, и она не возражала, что по ее уху ползет насекомое.

— Почему вы показываете эту фотографию мне?

— Потому что у нее был VIP-пропуск для прохода на аукцион.

— Вполне возможно, что она была здесь танцовщицей. Я не знаю ее имени. Здесь все время новые танцовщицы. Она молода. Дима, вы не узнаете ее? — телохранитель глянул Ане через плечо.

— Нет. Мне платят, чтобы я следил за нарушителями спокойствия, а не за девочками.

— И что, если вы обнаруживаете нарушителей спокойствия? — Аркадию было интересно. — Дима приоткрыл пиджак достаточно, чтобы Аркадий мог увидеть блеск матово-черного пистолета. — «Глок». Немцы — никогда не подводят.

— Я думал, что в клубе не разрешается носить оружие.

— Только Саше и его парням, — пояснила Аня. — Это его клуб. Он может устанавливать любые правила.

Во время перерыва Ваксберг произнес удивительно сердечную речь о бездомных детях.

— До сорока тысяч детей живут на улицах Москвы. Нет точных данных, — заметил он. — Большинство бежало из дома: мальчики и девочки с пяти лет предпочитающие улицу — семье, разрушенной алкоголем, жестокостью и насилием. Зимой они замерзают до смерти, прячутся в заброшенных домах; выживают, занимаясь мелким воровством, собирают объедки у ресторанов. — Ваксберг указал на добровольцев с корзинами для сбора пожертвований. — Обещаю, все ваши деньги пойдут бездомным детям Москвы.

Снова закрутились диски, застучал безжалостный ритм музыки.

— Они не услышали ни слова, — вернувшись, сказал Ваксберг. — Они могут только без конца хлопать в ладоши, словно я общаюсь с цирковыми тюленями.

Аня запечатлела поцелуй на щеке Ваксберга:

— Именно за это я люблю вас, потому что вы — честный.

— Только рядом с вами, Аня. Со всеми остальными я лгу и придумываю — это ужасно, — и так думает следователь Ренко. — Но я бы умер, если бы не делал этого.

— А в чем проблема? — спросил Аркадий.

— Саше угрожают. Я имею в виду больше обычного, — сказала Аня.

— Ну, тогда, возможно, ему лучше не высовываться, вместо того, чтобы устраивать вечеринку и приглашать тысячу гостей.

Аркадий не чувствовал жалости к миллиардеру. Хотя человеку, который выглядел таким истощенным, как Ваксберг, можно было посочувствовать. Он все больше и больше оказывался в тени — тяжело опущенные плечи, вымученная улыбка. Он был главой «Группы Ваксберг», международной цепи казино и курортов. Аркадию казалось, что Саше Ваксбергу должна помогать армия адвокатов, бухгалтеров, крупье и поваров, а не журналистка, почти уже уволенный следователь, единственный телохранитель и пьяный карлик. Это невероятное падение. Ведь Ваксберг был одним из последних олигархов первой волны. У него все еще было состояние и связи, но каждый день его предприятия закрывали. Его положение становилось хуже и хуже. Все это было написано у него на лице.

Свет в зале приглушили, а, когда включили снова, танцовщицы клуба «Нижинский» стояли в платьицах с обнаженным топом, обшитых тесьмой, коротких юбках, в перьях и высоких гольфах. Глаза выделены тушью, белые и красные румяна наложены кругами, почти как у клоунов. Иными словами — настоящие малолетние проститутки.

— Готовы? — звезда тенниса пригласила всех поприветствовать актеров, взмахнув сценарием.

Танцовщицы приняли балетные позиции. Конечно, это не кордебалет из Большого, но кое-какие балетные па были им известны.

— Первая позиция! — скомандовал теннисист.

Первая балерина приняла позицию — соединила пятки, носки врозь, руки — на уровне талии.

— Я знаю, как это бывает. Каждая девочка сначала немного учится балету. Потом фигурное катание, потом — секс, — заметила Аня.

— Вторая позиция!

Следующая девочка расставила ноги и подняла руки на уровне плеча.

— Третья позиция!

Третья девочка соединила ноги, поставила правую пятку — к середине левой стопы. Левая рука — на прежнем месте. Правая — поднята над головой и полусогнута.

— Пятая позиция!

Ноги — скрещены, левая нога касается правого подъема. Обе руки подняты.

— А где же четвертая позиция? — Аня с удивлением обратилась к Ваксбергу.

Некоторые зрители решили, что теннисист просто ошибся, и стали кричать:

— Хотим четвертую позицию!

Зал подхватил их крики, игриво, но настойчиво притопывая, все скандировали:

— Хотим четвертую! Хотим четвертую!

Теннисист расплакался.

— Эх, — вздохнул Ваксберг, — снова этот Уимблдон… Я должен это исправить.

Ваксберг шел к сцене в свете юпитера, освещавшего путь. Пока он шел, Аркадий наблюдал его преображение — из проигравшего человека он превращался в энергичного, готового действовать Сашу Ваксберга. Он поднялся на сцену и взял микрофон. У этого человека есть чувство сцены, думал Аркадий. Зал продолжал скандировать, но его появление заставило всех замолчать. Он улыбнулся.

— Вы хотите увидеть четвертую?