Мартин Бубер – Я и Ты (страница 14)

Этому, однако, противостоит притязание другой доктрины о погружении; согласно этому притязанию, все сущее и самость тождественны, и поэтому никакое произнесение не может стать гарантией последней действительности.

Этому притязанию отвечает само учение. Одна из Упанишад рассказывает, как царь богов Индра пришел к духу творения Праджапати, чтобы узнать, как обрести и познать самость. Индра пробыл в ученичестве сто лет, учитель дважды отсылал его с неудовлетворительными ответами до тех пор, пока не сказал ему буквально так: «Когда некто покоится в глубоком сне без сновидений, то это и есть самость, это бессмертие, это надежное, это все сущее». Индра ушел, но скоро закралось в его голову сомнение; он вернулся и спросил: «В таком состоянии, о Возвышенный, никто не может знать своей самости: “Это я”, – и не знает: “Это другие существа”. Он подвержен уничтожению. Не вижу я здесь никакого блага». – «Именно так, господин, – ответил Праджапати. – Оно именно так и поступает».

Поскольку учение содержит в себе высказывание об истинном бытии, то (поскольку речь, как всегда, идет о содержащейся в ней – и недоступной в этой жизни – истине) это учение не имеет ничего общего с проживаемой действительностью; оно поэтому должно низвести ее до мира иллюзии. И поскольку учение содержит руководство к погружению в истинное бытие, постольку оно не ведет в проживаемую действительность, но ведет в «уничтожение», где не правит сознание, откуда не выведет память; имеющий опыт погружения и вышедший оттуда человек может познать пограничное слово недвойственности, но не смеет он объявлять его единством.

Мы же хотим свято блюсти священное благо нашей, дарованной нам в этой жизни действительности, и не может быть дарованной ни в одной другой, только в этой, которая ближе всех к истине.

В проживаемой действительности нет никакого единства бытия. Действительность существует только в действии, ее сила и глубина – в силе и глубине действия. Также и «внутренняя» действительность существует только тогда, когда имеет место взаимодействие. Сильнейшая и глубочайшая действительность существует там, где все входит в действие, весь человек в его цельности без остатка, всеохватывающий Бог, единое Я и безграничное Ты.

Я сплавлено воедино, ибо существует (я уже говорил об этом) в проживаемой действительности установившееся единство, концентрация сил в единой сердцевине, решающее для человека мгновение. Но это не отказ от действительной личности, как при погружении. Погружение хочет только «чистого», собственного, долговечного, а все остальное – отбросить; концентрация же не считает инстинктивное слишком нечистым, чувственное слишком периферийным, душевное слишком мимолетным – все должно быть включено и подчинено. Концентрация хочет не абстрактной самости, она хочет цельного, неумаленного человека. Она имеет в виду действительность и сама ею является.

Учение о погружении требует и обещает возвращение в единое мыслящее, «из которого мыслится этот мир», в чистый субъект. Однако в проживаемой действительности не существует мыслящего без мыслимого; скорее, здесь мыслящее распоряжается мыслимым в не меньшей степени, чем мыслимое – мыслящим. Субъект, который отделяется от объекта, перестает быть действительным. Мыслящий субъект в себе существует в мышлении, как его продукт и как его объект, как свободное от представлений пограничное понятие; затем – в предвосхищающей детерминации смерти, на место которой можно также поставить ее подобие, почти непроницаемый глубокий сон; и, наконец, он существует в высказывании учения о подобном глубокому сну состоянии погружения, в котором, по самой его сущности, нет ни сознания, ни памяти. Этим достигается наивысшая вершина языка Оно. Должно уважать возвышенную силу их отречения и, глядя на них почтительным взглядом, следует признать их не только как нечто достойное переживания, но и как то, чем не следует жить.

Будда, «совершенный» и совершающий, ничего не высказывает. От отказывается утверждать, что единство существует и что единства не существует; что прошедшее все испытания погружением прошлое после смерти существует в единстве и что оно в нем не существует. Этот отказ, это «благородное умолчание» можно объяснить двояко: теоретически – поскольку совершенство нельзя постичь мышлением и высказыванием; практически – поскольку раскрытие его сущностного содержания не является основанием и фундаментом истинной священной жизни. Оба объяснения, как истинные, соединены друг с другом: тот, кто обращается с сущим как с предметом некоего высказывания, затягивает его в разделенность опыта, в антитезу мира Оно, в котором нет священной жизни. «Когда, о монах, господствует мнение, что душа и тело сущностно едины, то нет священной жизни; когда, о монах, господствует мнение, что душа – это одно, а тело – другое, то и тогда не существует священной жизни». В созерцаемой тайне, как и в переживаемой действительности, господствует не «это так» и не «это не так», не «бытие» и не «небытие», но «так-или-иначе», «бытие-и-небытие», то есть нечто нераздельное. Нераздельно предстоять нераздельной тайне – это изначальное условие блага. Несомненно, что Будда это познал. Как и все подлинные учителя, он хочет учить не воззрению, но пути. Он оспаривает только одно утверждение «глупцов» – о том, что якобы нет поступка, нет деяния, нет силы, но Будда говорит: человек может идти по пути. Он отваживается только на одно утверждение, и оно решающее: «Есть, о монахи, нерожденное, неставшее, несотворенное, бесформенное»; если этого нет, то нет и цели; если же это есть, то путь имеет цель.

До сих пор могли мы, верные истине нашей встречи, следовать за Буддой, но следующий шаг стал бы изменой действительности нашей жизни. Ибо в соответствии с истиной и действительностью, которые мы получаем не от себя – они даются и уделяются нам – мы знаем: если это только одна из целей, то она не может быть нашей; если же это одно есть только цель, то она неверно обозначена. И еще: если это одна из целей, то путь может к ней привести; если же это одна цель, то путь может лишь подвести к ней ближе.

Целью Будда называет «прекращение страдания», то есть становления и исчезновения, – освобождение из колеса рождений. «Не существует отныне возвращения», – такова спасительная формула того, кто освободился от страстного стремления к существованию и тем самым освобождается от вечной необходимости повторных становлений и долженствований. Мы не знаем, существует ли возвращение; мы не проводим линии временно2го измерения, в котором мы живем; мы не продолжаем ее за пределы этой жизни, и мы не пытаемся узнать, что в свой срок и в ее законе откроется нам, но если бы мы знали, что возвращение существует, то мы бы не пытались его избежать, но жаждали бы мы не грубого чувственного существования, но в каждом из существований мы стремились бы, соответственно, к его типу и языку, к тому, чтобы сметь сказать вечное Я преходящего и вечное Ты непреходящего.

Мы не знаем, ведет ли Будда к цели, к освобождению от необходимости повторных перевоплощений. Несомненно, что к промежуточной цели он приводит и эта цель касается и нас – к становлению единства души. Но он ведет туда не просто так, как это необходимо, обходя «чащобу мнений», но и обходя также «иллюзию форм», однако для нас это не иллюзия, скорее (вопреки всем субъективирующим парадигмам созерцания, которые для нас точно так же относятся к иллюзорному), все же, наоборот, достоверно существующий мир; кроме того, его путь есть путь отречения, и когда он, например, предлагает нам осознать процессы, происходящие в нашем теле, то под этим он подразумевает едва ли не противоположность нашему чувственно-достоверному познанию тела. Будда не ведет ставшее единым существо дальше, к тому высочайшему высказыванию Ты, которое ему открылось. Представляется, что его принятое в глубинах его внутреннего мира решение доходит до уничтожения возможности говорить Ты.

Будда знает изъявление Ты по отношению к человеку – на это указывает обращение с учениками (с позиции возвышенной, но непосредственное), – но он не учит их говорить это, ибо эта любовь, которая предполагает, что «все, что возникло, неограниченно заключено в груди», чужда простому предстоянию существ в отношении друг друга. Несомненно, что в глубинах своего молчания Будда знает изъявление Ты, обращенное к изначальному, минуя «богов», с которыми Будда общается как с учениками; его деяние происходит из процесса отношения, ставшего субстанцией, и это деяние тоже есть ответ на Ты, но об этом Будда умалчивает.

Народы-наследники «Большой колесницы» превосходнейшим образом как бы отреклись от Будды. Они обратились к вечному Ты человека, обратились под именем Будды. Они знают как Будду того, кто явится в последней эпохе мира; они ждут его – того, кто должен исполнить любовь.

Все учения о погружении основаны на величайшем заблуждении обращенного к самому себе человеческого духа: якобы он совершается в человеке. На самом деле это происходит вне человека – между человеком и Тем, что человеком не является. Из-за того, что обращенный к самому себе дух отрекается от своего смысла, от смысла своего отношения, он, дух, вынужден включать его в человека. То, что не является человеком, вынуждено одушевлять мир и Бога. Это есть душевное заблуждение духа.