Марти Ламар – Богаче всей Кубы (страница 1)

Марти Ламар

Богаче всей Кубы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Гавана. Город, который дышит, как старый, уставший зверь. Воздух здесь густой, тяжелый; он пахнет соленым дыханием океана, сладковатой гнилью разбитых кокосов в сточных канавах, жареным бананом и вековой пылью, въевшейся в трещины розовых и бирюзовых фасадов. Это запах истории, которая закончилась, и жизни, которая упрямо, из последних сил, пытается эту историю дожить.

По этим улицам, мощеным отчаянием и призраками былой славы, ходят люди с позвоночниками, выкованными из упрямства. Они носят свою нищету с surpremante грацией, как поношенную, но чистую рубашку. Они танцуют, когда не на что купить хлеб. Смеются, когда плакать уже нет сил. Ищут тень, чтобы спастись от солнца, которое бесплатно и потому – единственное, что у них в избытке.

Но даже в этом царстве сломанной гордости есть своя иерархия. Свой негласный рейтинг бедности. И есть те, кто провалился на самое его дно. На дне этом нет поэзии, нет музыки, нет утешительных разговоров о «богатстве души». There is only the quiet, grinding humiliation. The kind that scrapes at you every waking hour. The kind that comes from the look of a wife who no longer sees a man, but a problem she can't solve. The kind that is delivered with a clap on the shoulder and a laugh from friends who are just grateful they are not you.

Это история человека с того самого дна. Его зовут Октавио. И это не история о романтичном бандите, не о кубинском Робин Гуде. Это история о тихом, незаметном отчаянии, которое однажды достигло такой критической массы, что должно было или уничтожить его совсем, или вырваться наружу чудовищным, иррациональным поступком.

Октавио не хотел грабить банк. Он хотел перестать чувствовать, как на него смотрят. Хотел, чтобы дверь в ванную закрывалась изнутри. Хотел, чтобы в его стакане был не самый дешевый ром, а хотя бы не самый дешевый. Он хотел одного-единственного дня, когда его плечи не были бы сгорблены под тяжестью собственной несостоятельности. Ограбление было просто самым отчаянным, самым идиотским, самым единственным выходом, который смогло предложить его сознание, затуманенное жарой и унижениями.

Это «план». Не блестящая операция, не хитроумный замысел. Это акт самоубийства и надежды на воскрешение одновременно, составленный на обороте старой продуктовой карточки дрожащей рукой. Это крик, заглушаемый грохотом старых американских автомобилей и ритмом румбы.

Такова уж Гавана – она может заставить поверить, что отплясывать румбу на краю пропасти – это и есть настоящая жизнь. Но Октавио сорвался. И его танец отчаяния начинается сейчас.

Глава 1. Соль на губах и пыль на ботинках

Солнце в Гаване никогда не всходит. Оно с размаху шлепается о горизонт, и сразу же, без всяких нежностей, принимается выжимать из города все соки. Первыми просыпались мухи, лениво ползая по липкому слою пыли на подоконнике. Потом – соседский петух, который охрип от многолетних попыток прокричать этому городу что-то важное. И только потом – Октавио.

Его сознание возвращалось к нему не резко, а медленно, как поднимающаяся мутная вода в раковине после прочистки засора. Сначала – тупая боль в виске от дурного сна, который уже невозможно было вспомнить. Потом – жесткость матраца, вдавившаяся в бок пружина. И наконец – звук. Тихий, но отчетливый звук того, что его жена, Камила, уже не спит. Она лежала спиной к нему, на самом краю кровати, и дышала так刻意но ровно и тихо, что это было громче любого крика. Это было дыхание ожидания. Ожидания, когда он, наконец, поднимется и выйдет из комнаты, чтобы она могла сама начать свой день, не деля с ним это проклятое пространство.

Октавио приоткрыл один глаз. Сквозь щель в ставнях луч света резал полумрак, выхватывая из темноты частицы пыли, танцующие в воздухе, как микроскопические унижения. Он лежал и не двигался, притворяясь спящим, продлевая эти последние секунды, когда его еще не съедал сегодняшний день.

Он вышел на улицу, и Гавана ударила ему в лицо своим привычным кулаком – запахом помоев, цветов и выхлопных газов. Дети уже гоняли мяч, сшитый из тряпок, их визг был пронзителен и беззаботен. Старухи, сидя на стульях у парадных, провожали его взглядами, тяжелыми, как гири. Их взгляды говорили: «Вот он, пошел. Куда? Зачем? Всё равно ничего не выйдет». Он научился читать это еще в юности.

Очередь в угловой лавке «El Bodegón» была его ежедневной исповедью и казнью. Здесь собирался весь его микроскосмос. Соседи, знакомые, те, чьи жизни были таким же потрепанным свитком неудач, но которые умудрялись сохранять какую-то свою, особую иерархию.

– Октавио, брат! – крикнул Рамиро, его бывший одноклассник, теперь пузатый и вечно потный мужчина с золотым зубом. – Как там твой «бизнес»? Нашел уже свою золотую жилу?

Слово «бизнес» Рамиро произнес с такой сладкой, жирной язвительностью, что у Октавио сжались кулаки в карманах шорт. Его «бизнес» – это тщетные попытки чинить сломанные вентиляторы и чайники, которые и ломаться-то уже были не способны, настолько они старые.

– В процессе, Рамиро, в процессе, – пробормотал он, уставившись в потрескавшийся асфальт у своих ног.

– Да уж, процесс вижу, – не отставал тот, громко смеясь и оглядываясь на других в очереди, seeking their approval. – Главное – не сдавайся! А то Камила, слышал, совсем приуныла? Говорят, к сестре в Матансас собралась? Надолго?

Укол был точным и болезненным. Слухи в Гаване распространялись быстрее, чем пожары в сухой сезон. Он ничего не ответил, только почувствовал, как горит шея и уши.

Дальше была очередь за водой. Ржавая, сочащаяся капля по капле колонка, возле которой всегда толпился народ. Здесь он встретил старика Эстебана, который когда-то учил его играть на гитаре.

– Октавио, сынок, – голос старика был похож на скрип сухого дерева. – Ты какой-то бледный. Деньги на обед есть? Держи, купи себе хоть мальтийу.

Старик протянул ему несколько жалких смятых песо. И это было хуже, чем насмешки Рамиро. Эта жалость, искренняя, отеческая, добивала его. Она была доказательством того, что он – последний. Последний, кому даже старик, живущий на одну пенсию, подает милостыню. Он хотел отказаться, гордо сказать «нет, спасибо», но рука сама потянулась и взяла деньги. Живот сводило от голода. Гордость была роскошью, которую он не мог себе позволить.

– Спасибо, дон Эстебан, – выдавил он, чувствуя, как эти слова обжигают ему губы.

– Ничего, сынок, бывает, – старик хлопнул его по плечу, и это прикосновение было похоже на поглаживание больной собаки.

Он шел домой, неся пластиковую канистру с водой, и каждый его шаг отдавался в висках одним и тем же словом: «Никчемный. Никчемный. Никчемный».

Дома его ждала Камила. Она стояла у раковины и мыла единственную тарелку. Ее спина была напряжена, как струна.

– Воду принес? – бросила она через плечо, даже не поворачиваясь.

– Да.

– Рамиро опять свои шутки шутил? Слышала, как он орал на всю улицу.

Он промолчал, поставив канистру на пол.

– Почему ты никогда ничего ему не отвечаешь? – она резко развернулась, и в ее глазах стояли слезы злости. – Почему ты позволяешь им так с тобой говорить? Ты что, тряпка? Мужчина должен быть гордым! Должен уметь поставить на место таких увальней!

– И что мне ему сказать, Камила? – тихо спросил Октавио. – Что у меня нет денег? Что мой собственный дом разваливается на глазах? Он это и так знает.

– Он знает, что ты не способен даже слова подобрать! – выкрикнула она. – Он знает, что ты боишься! И я знаю. Я смотрю на тебя каждый день и вижу только страх. Где тот парень, который обещал мне звезды с неба? Который говорил, что мы будем жить как люди?

Она отвернулась и с силой поставила тарелку на сушилку.

– У меня нет сил, Октавио. У меня нет сил больше ждать, пока ты станешь мужчиной.

Она вышла из комнаты, оставив его одного в гнетущей тишине, нарушаемой только мерным стуком капель из плохо закрытого крана. Кап-кап-кап. Как отсчет его последних секунд терпения.

Он стоял посреди своей нищей кухни, смотря на свои потрескавшиеся пятки, на паутину в углу, на жалкую канистру с водой. И вдруг тишину внутри него разорвало. Это был не взрыв ярости, а что-то иное. Холодная, обжигающая волна абсолютной, бесповоротной ясности.

Он поднял голову. Его взгляд упал на висевший на гвозде календарь с видом на здание банка «Финансьеро» – солидное, облицованное мрамором, символ стабильности и денег, которых у него не было.

И в этот миг план родился. Не как безумная идея, а как единственно возможный, логичный вывод из всего, что с ним происходило.

Они все смеются? Пусть. Жена не верит? Пусть. Они все видят в нем тряпку, последнего неудачника, жалкое существо, заслуживающее лишь насмешек или жалости?

Он посмотрел на календарь. На банк.

Они увидят. Они все увидят.

Он не просто ограбит банк. Он совершит нечто идеальное. Нечто гениальное. Он превратит свое отчаяние в план, а свое унижение – в оружие. Он станет не преступником. Он стане легендой. Тем, кого все боялись и уважали. Тем, кто одним махом поставил на место всех этих Рамиро, всех этих жалких сплетников.

Он заставит Камилу смотреть на него с ужасом и восхищением. Он заставит весь этот проклятый город говорить о нем шепотом.

Великим его не считал никто. Никто, кроме него самого в эту секунду. И этого было достаточно, чтобы начать.