Марта Трапная – Академия Высших: выпускники (страница 6)

Прошло полчаса прежде чем боль утихла и Сима выбралась из постели на кухню. Убрала ванночку, нашла бальзам и крышку от него, все вернула на места. Посмотрела на чайник, на кофеварку. Хотелось чего-то другого. Она достала из холодильника бутылку молока, банан и банку с медом. Коктейль бы не одобрил ни один бармен, но Симе было плевать. Это было именно то, чего ей хотелось.

Она почти допила коктейль, когда голос снова объявился в ее голове.

– Привет, Сигма.

Сима молчала. Может быть, если с ним не разговаривать, он быстрее замолчит? Увы.

– Надеюсь, ты выспалась и что-нибудь вспомнила?

Интонации у голоса были странными, напряженно-взволнованными. Сима подумала, что если бы она была голосом в чьей-то голове, то говорила бы совсем иначе. Вкрадчиво. Или властно. Но не вот так, будто от ее ответа зависит его жизнь. Хотя… может быть, жизнь голоса в голове и зависит от ее ответа.

– Хочешь, я тебе что-нибудь расскажу? – осторожно спросил голос.

– Нет, – буркнула Сима. – Отвяжись. Оставь меня в покое! Я не хочу с тобой разговаривать.

Голос исчез. И Сима снова вспомнила то вчерашнее чувство потери, когда он замолчал. Она знала, что сейчас его нет. Кажется, надо бы радоваться, но она не могла. Это нормально? Такой вопрос не задашь интернету. И даже психиатру, разве что он сам не болтает с голосами в своей голове. Но тогда может ли он быть психиатром?

И все же Сима набрала в поисковике «голоса в голове». Ничего интересного ей интернет не сообщил. Повреждения головного мозга, шизофрения, биполярное расстройство и психоз, алкоголизм, прием наркотиков, длительное уединение. В некоторых статьях к причинам добавлялись бессонница, стресс и сексуальное насилие, но все сходились в одном – голоса появляются и исчезают помимо воли больного. Все как у нее. Что ж, дождаться понедельника и к психиатру. С этим она справится.

Обычно Сима не разбирала фотографии со съемок на следующий день, давала им «отлежаться», а потом смотрела свежим взглядом, который видел ровно то, что есть на снимке, без всего, что мозг помнил вокруг. Но сейчас Симе хотелось побыстрее расквитаться с этой свадьбой.

Снимки Симу разочаровали. Нет, в техническом плане все было нормально – свет, ракурсы, композиция. Но сами снимки отталкивали. Сима ничего не могла с собой поделать. Она везде видела, как не подходят друг другу эти два человека. Как властно смотрит на жениха невеста, каким раздраженным выглядит жених. Там, где они были сняты отдельно, невеста казалась даже милой, а жених – довольным. Но стоило им оказаться рядом, выражение их лиц менялось. Он был для нее добычей. Она для него – обузой.

В итоге Сима все-таки заставила себя сделать часть работы: выбросить все неудачные кадры. Потом фотографии надо было отобрать, обрезать, сложить в альбом, переименовать, сделать из пятидесяти самых удачных снимков слайд-шоу… Зачем люди тратятся на это? На документирование каждого шага во время свадьбы? Казалось бы, достаточно было бы сделать портрет, может быть, пару кадров самой церемонии для подтверждения, что она не приснилась. Но вот это все – зачем? Сборы невесты, сборы жениха, встреча, проход по лестнице, поздравление от гостей, шампанское, танец… Зачем? Сима не понимала.

Может быть, сказала она себе, ты поймешь, когда станешь невестой. Сима усмехнулась. Мысль была дикой и нелепой. Она станет невестой? Что за чушь? Она никогда не станет невестой! А почему, собственно, чушь? Сима задумалась и чем дольше думала, тем более странной ей казалось свое отношение к собственному браку. Она была абсолютно уверенна, что никогда не выйдет замуж. Но почему? На чем строилась эта уверенность? Непереносимость мужчин? Вроде нет, никакого отвращения Сима к ним не испытывала. Даже делила на симпатичных и не очень. Сама идея жить с кем-то у нее тоже не вызывала протеста. Секс? Определенно, она знала, что это такое, хотя прямо сейчас никакого желания заняться сексом не ощущала. Тогда почему? Что-то было не в порядке в ее прошлом? Может быть, ее обидел кто-то, кого она любила? Сима ухватилась за эту мысль, как за ниточку. Она ведь определенно кого-то любила. Сима даже помнила это чувство – вернее, много-много разных чувств: от разрывающей сердце нежности до безграничного безоблачного счастья. Она точно знала, что кого-то любила. Вот только не знала, кого. И где он сейчас. И что с ними случилось, раз они не вместе?

Глава 6. Вперед, за дело!

Эту планету надо было уничтожить экологично. Если, конечно, можно представить экологичное уничтожение планеты, под завязку набитую ядерными отходами. Мурасаки представлял.

Планета неторопливо наворачивала спираль за спиралью, падая в свое солнце. И прямо сейчас Мурасаки испытывал непреодолимое желание оказаться на ее месте, причем изрядно ускорившись. Но вместо этого он просто лежал на ее поверхности, прямо на горячем спекшемся песке и смотрел в небо. От песка нещадно фонило. При желании на этой планете все еще можно было найти более безопасные места, но Мурасаки не хотел. Все, чего он хотел, – сгореть во вспышке сверхновой. Быстро, ярко и болезненно. Может быть, тогда бы ему стало легче. Но не факт. Так больно ему не было даже тогда, когда упаковывали вещи Сигмы. А он-то думал, что больнее быть не может. Может. И он даже может терпеть эту боль. Неизвестно как долго, но может. Что ж, если терпение закончится, вспышку сверхновой он всегда сможет устроить. Но тогда Сигма останется одна. Совсем одна. Там, в могильнике, с пробуждающимися древними силами. Этого он не мог допустить.

Как любой Высший, Сигма почувствует, когда Древние окончательно проснутся. И они тоже ее почувствуют. Для них, бесплотных, она будет руками. Желанной добычей. И очень-очень легкой.

Мурасаки не говорил об этом с Констанцией Маурицией, потому что она ничего не знала по этому поводу. А он знал. В ту ночь, когда они восстанавливали печати, он чувствовал нечто, исходящее из черной воронки, ощущал тот странный ритм, и его тянуло туда, внутрь, к источнику этой пульсации. Это как стоять на краю крыши. Если долго смотреть вниз, обязательно покачнешься. Высота манит так же сильно, как смерть. Может быть, в этом их различие с Конструкторами? Их не манят высокие крыши, глубокие моря, пожары, радиоактивные планеты… смерть. Им нравятся другие вещи.

В ночь восстановления печатей, между ним и спящими Древними, было очень много преград. И все равно он слышал их зов, ощущал странную тягу к ним. Наверное, иначе не получилось бы восстановить печати. Но что бы он сделал, если бы между ними не было ничего и никого? Стал бы их послушной марионеткой. Или даже что-нибудь похуже. В любом случае, ничего хорошего его бы не ждало. А Сигму ждет. И он не может ее бросить. Но она отказывается говорить с ним, вспоминать его. Верить ему. Совсем как тогда, когда Констанция поставила их в пару.

Мурасаки вспомнил, как пришел утром к Сигме, а она облила его кофе и выставила за дверь. Она не хотела его видеть. Да и он не очень-то жаждал быть привязанной к какой-то там девочке, зависшей между первым и вторым курсом. Пусть даже очень умной и красивой. Мурасаки вздохнул. Жаль, что сейчас Сигма не подошла к зеркалу. Ему хотелось увидеть ее. Какой она стала? Что с ее прической и цветом волос? Какие у нее глаза? А взгляд – все тот же жесткий, пронизывающий не хуже потока гамма-частиц, шныряющих сейчас по его телу? Он скучал. Он ужасно, ужасно, ужасно скучал по ней. И боялся за нее. И любил ее. И он не мог ее бросить там одну. Даже если она его не помнит, не хочет помнить, не верит в его существование, он должен найти способ объяснить ей, что происходит. Он больше не сможет ее терять. Потому что сейчас он действительно ее потеряет. Если опоздает.

Но больше нельзя являться к ней вот так, без подготовки, на крыльях надежды и любви. Но как готовиться? К чему? Мурасаки вздохнул и посмотрел не небо. Небо молчало, как обычно. Все почему-то молчат, когда у Мурасаки появляются вопросы.

Мурасаки снова и снова перебирал слова Констанции о могильниках. Почему она так напирала, что связь будет только ментальной? Потому что его первой мыслью был портал, и Констанция об этом знала? А ведь его первой мыслью действительно был портал. Попробовать? Но для этого ему нужны хотя бы какие-то характеристики мира. Как он успел понять, информация о могильнике была не просто закрытой, – ее не было нигде, кроме как в головах у кураторов. Но туда соваться он не хотел, ему хватило Констанции.

Самые точные характеристики могла бы дать Сигма. Но для этого с ней надо поговорить, а она не хочет. Хотя… Мурасаки, какой же ты придурок! Говорить не обязательно! Можно ведь побыть с ней. Посмотреть, на мир ее глазами. Он не мог читать ее мысли, но мог слышать ее голос, видеть то же, что и она. Да, это будет выглядеть как подсматривание, но… Мурасаки улыбнулся. Сколько раз они подсматривали друг за другом, когда думали, что второй слишком занят, чтобы это заметить? Может быть, получится понять, почему Сигма так упорно твердит, что не помнит его, совсем не помнит. Ведь она помнит, но эти воспоминания не лежат на поверхности. Что ж, значит, надо двигаться маленькими шагами, да? Может быть, воспоминания о нем спрятаны так же глубоко, как и о том, кто она такая. А кто она такая сейчас?