Марта Кетро – Чтобы сказать ему (страница 19)

В пятницу пригласила его на домашний ужин, надеясь подкупить уютом и основательностью – пусть видит, что, несмотря на моложавый вид, она серьёзная женщина, хозяюшка и хорошая партнёрша. Ленка не сомневалась: он сочтёт её рачительной и при этом безопасной, такую можно взять в бизнес, она и порядок наведёт, и руку по локоть не откусит, если что.

К тому моменту Ленка жила в милой квартирке с двумя спальнями, обставленной со вкусом, но тепло, по-домашнему. Они уже покончили с горячим и сидели в гостиной за десертом, итальянец всё ещё не решался выложить своё предложение, когда щёлкнул замок входной двери и в комнату вошла Марина.

Пятнадцатый год, тоненькое, почти безгрудое тело, гладкое, как карамелька. Прозрачная кожа, ясные невинные глаза и золотистые волосы. Она рассеянно поздоровалась с гостем, поцеловала маму, ухватила со стола шоколадную вишню в коньяке и прошла к себе.

Ничего более не произошло, но после недолгой паузы мужчина повернулся к Ленке и предложил ей соавторство, некоторую долю в прибыли и продолжить ужин у него дома.

А Ленка нежно улыбнулась и отказалась от всего.

Она ведь женщина неглупая и внимательная, и бешеный огонь, вспыхнувший в его глазах при виде Марины, сказал ей всё.

До того дня она понимала, что дочь прелестна, что мальчики сходят по ней с ума, а малышка этого почти не замечает, но страсть взрослого мужчины до смерти перепугала Ленку. Её девочка больше не была в безопасности, этот итальянец не видел в ней ребёнка, он явно смотрел на женщину, которую мгновенно и безумно захотел. Ленка не подготовилась к тому, что в невинный мир её дочери вломится мужик. Да ещё такой, который понравился ей самой. Но эта последняя мысль притаилась за жгучей материнской тревогой и пряталась там ещё пару лет.

Пока Ленке не стукнуло сорок с хвостиком, а дочери почти семнадцать. Они в то время были лучшими подружками. Ленка чувствовала себя не старше своей девочки, обмениваясь с ней одеждой и рассказами о парнях. Одноклассники Марины теряли дар речи, когда заглядывали в гости и видели на пороге сияющую зрелую «мамочку», но Ленка только смеялась и в мыслях не имела уводить у дочери кавалеров, ей и своих хватало с избытком. Они часто ходили вместе на модные вечеринки, одеваясь в похожие платья, так, что их принимали за сестёр. Ленка, конечно же, не скрывала, что Марина её дочь, но страшно гордилась, когда очередной новый знакомый изумлялся и восклицал: «Не может быть!» «Я родила практически в колыбели, – кокетливо отвечала Ленка. – Была горячей и глупой девочкой, моя дочь сейчас гораздо взрослей меня тогдашней. Да и нынешней», – добавляла она игриво. Марина же лишь улыбалась и обнимала её за тонкую талию.

На той вечеринке всё шло по обычному сценарию до тех пор, пока Ленка не приметила в углу парня. Он был из тех, что всегда заставляли биться её сердце: высокий брюнет с тёмными кудрями, тонким породистым лицом, сильным подбородком и роскошным носом – отличный тридцатилетний жеребец. Она засматривалась на них и в двадцать лет, и в сорок. И они отвечали ей взаимностью, такие никогда не отказываются от блондинок.

Ленка обернулась к хозяйке дома и быстро выяснила: Рони, фотограф, Всё как обычно – молодой, талантливый, горячий. Она было собралась «дать ему шанс», как это называлось у них с Мариной, но парень её опередил. Сам поймал её заинтересованный взгляд, широко улыбнулся и двинулся навстречу через толпу.

«Отлично, даже делать ничего не нужно», – подумала Ленка и обняла дочь за плечи.

Они наблюдали за ним с одинаковыми улыбками, в одной светилось предвкушение, а вторая оставалась загадочной и чуть отстранённой. Но, кажется, Марина не удивилась, когда парень остановился перед ними и обратился именно к ней:

– Потрясно, как ты похожа на свою мать и такая же красотка. От вас невозможно оторвать взгляд, девочки, – вежливо добавил он, но расклад был понятен всем троим.

Марина кивнула, совершенно естественно отлепилась от матери и встала рядом с ним, а Ленка принуждённо усмехнулась:

– Отлично смотритесь, детки! Развлекайся, Марина, а мне тут надо кое с кем переговорить.

Она отвернулась и небрежно подхватила под руку какого-то мужчину, который слегка отшатнулся от её змеиного взгляда, но решил не упускать случая и тут же принялся ворковать.

Именно с того дня жизнь Ленки покатилась с горки. Пока весь мир содрогался и приходил в себя после большой волны, случившейся менее года спустя, Ленка пыталась принять свою зрелость, но так и не встретилась с нею – будто сразу перестала быть девушкой и начала превращаться в несчастную запущенную старуху. Марина успела влюбиться, переехать к Рони, благополучно пережить Потоп и погрузиться в новую реальность. А Ленка за несколько лет окончательно замкнулась. Перемены, произошедшие с ней в следующее десятилетие, были разительными. Она не просто постарела и стала социофобкой, изменились манеры, строй речи и образ мысли. Богемная девица превратилась в незатейливую бабу, зато с ремеслом в руках, с грубой, не слишком грамотной речью и нехитрыми мыслями. О прошлом она тоже говорила иначе и не то чтобы врала, но сильно упрощала: «перебивалась кое-как, обшивала людей, за машинкой глаза ломала всю жизнь, на хлеб было – и ладно». В тесном небогатом мире образ скромной труженицы ни у кого вопросов не вызывал, да и кто бы заподозрил иную историю – с модными показами и кудрявыми красавцами.

Но Доре Ленка отчего-то рассказала всё, и та сразу ей поверила. Сомневаться не приходилось, потому что в расплывчатых чертах Ленки время от времени мелькала прежняя красотка, примерно как в древнем кинозале на линялой белой простыне, приспособленной в качестве экрана, мелькают кадры чёрно-белого фильма. Никого из актёров нет в живых, плёнка вот-вот рассыплется, простыня – это только ветхая тряпка. Но рисунок теней, но проблеск красоты, но память о прошлом – завораживали и были бесценны.

– И я, – закончила Ленка уже несколько иначе, почти прежним своим голосом, – не жалею уже ни о чём, кроме тех первых лет с Мариной, пока любила её без памяти. Никогда потом, ни с кем больше… Снова бы увидеть эту девочку и бросить тогда трубку, ничего не сказав, забыть, побежать к ней, на её плач, прижать к груди, чтобы не случилось всей этой жалкой подлости со мной. Вот об этом – жалею, а прочее всё… это пустое, детка.

И она махнула ладонью небрежно, будто по-королевски отказывалась замечать дурное платье, в которое по ошибке одело её время.

Чем тяжелее быт, тем больше деликатности требуется от случайных попутчиков по отношению друг к другу. Перед сном Дора сосредоточилась на устройстве своего лежбища, давая Ленке возможность совершить вечерний туалет без свидетелей. Но тихие сдавленные ругательства привлекли её внимание. Дора обернулась и увидела, что Ленка безуспешно пытается расчесать спутанную гриву.

– Чёртовы патлы, давно хотела отрезать, всё жалела – память, знаешь ли. Они у меня медленно растут, самые кончики ещё помнят, как я красивая была.

Серые, кое как приглаженные волосы спускалась почти до талии и, несмотря на то, что Ленка яростно драла их гребешком, выглядели густыми и запущенными.

– Давай-ка я тебе помогу, – неожиданно для себя сказала Дора, а Ленка согласилась, похоже, тоже неожиданно для себя.

Распутывая седые пряди, Дора подумала, что не причёсывала другую женщину с тех пор, как в детстве они с мамой играли, заплетая друг другу косички. Но постепенно мысли вылетели из головы, она смотрела, как на волосах играют отблески костра и в седине вспыхивают золотые и рыжие искорки, медленно проводила гребешком от корней к кончикам, бережно разбирала путаницу, а если колтун оказывался слишком упрямым, выстригала маленькими ножницами. Если бы Дора умела петь, она бы запела, но ей оставалось только рассказывать:

– Когда я была маленькой, обожала распутывать всё на свете, однажды у дедушки в сарае целый ворох плёнки смотала. Были раньше, в прошлом веке ещё, такие магнитные кассеты, на них музыку записывали, и у него хранилась большая коробка, не выбрасывал почему-то. Я залезала в сарай поиграть, ну, и как-то заглянул соседский кот, дурак полосатый, маленький ещё. А я как раз из одной кассеты плёнку вытянула, и он давай охотиться. Ну и как обычно – вот он прыгает, потом не помню, а потом несколько штук размотаны, мы с Гамлетом, с котом, чуть ли не в коконе, всё в узлах и кто-то сейчас огребёт. И уж явно не котик. – Дора помолчала, вспоминая. – Меня тогда дома потеряли и нашли только к вечеру – сижу я в сарае, кассеты в руках верчу, рядом котик спит, куда делся день, не понимаю. Замедитировала и сама не заметила, как всё распутала.

Дора не стала рассказывать о том, что в те часы, когда она сантиметр за сантиметром разбирала узкую коричневую плёнку, в её пальцах звучала музыка, она могла поклясться, что слышала обрывки мелодий, грохот барабанов и хриплые вопли – дедушка в юности любил хеви-метал, и нежно хранил записи Manowar, Faith No More, Slayer и ещё не пойми кого. «Господи, почему я держу в голове весь этот нафталин?» – удивилась Дора.

А сейчас, когда она трогала жёсткие пряди, ей начало казаться, что она видит картинки – прелестную гибкую Ленку в лёгких платьях, танцующую, бегущую навстречу девочке. Ленку в объятиях мужчины, прячущую лицо в ладонях, смеющуюся. Ленку, в отчаянии рассматривающую себя в зеркале, в полумраке, кутающуюся в старую коричневую шаль. Ленку, которая с отвращением глядит на свой живот, сжимает пальцами складки жира, пытается свернуть их и «вправить», как филиппинский хилер, а потом зло и горько смеётся над собой.