Марта Кауц – Лето, плавки, рок-н-ролл (страница 6)

Он помнил тепло руки с таким же пятном. Он держал эту руку крепко-крепко, и отпустил лишь раз.

Этого оказалось достаточно.

Она бежит по полю и смеётся, машет ему ладонью с родимым пятном.

Мина.

Война, которая, как он думал, закончилась, на самом деле только начиналась.

Взметнулись рыжие волосы; рассыпались веснушки с её плечей осколками на его груди.

И не было её больше.

Не было детей. Не было внуков.

Не было города с вечным летом и дразняще-близким морем, а за окном уже второй месяц тянулась зима, окутавшая землю чужой страны.

Не было кота. Сердобольная соседка заходила в гости, ставила чайник и каждый раз мыла блюдце, но не решалась убрать его совсем, боясь потревожить покой несчастного, выжившего из ума старика.

Были только альбом, три медали, россыпь шрамов на груди да кусочек родного неба в пустых глазах давно умершего солдата.

***

Пропел дверной звонок, и квартира вмиг наполнилась смехом: приехали дети с внуками, смешными, рыжими, нескладными, но бесконечно тёплыми.

Радио говорит на языке его молодости, голосами тех, кого давно уже нет. На кухне вовсю кипит чайник, и нож бойко стучит о разделочную доску – то хлопочет хозяйка, желая порадовать нежданных гостей. Её волосы, некогда рыжие, наспех подобраны в пучок, а загорелые плечи усыпаны веснушками. У её ног вальяжно гуляет рыжий кот.

В открытое нараспашку окно тёплый летний ветер приносит терпкий запах города, в котором не бывает зимы – запах моря. Он сидит на подоконнике и складывает исписанные листы в самолетики. Она смеётся, называет его мальчишкой, а он и рад. Очерченное буйками море знакомо до дыр, и не надо ему более никаких глубин.

Он набирает полную грудь воздуха и зовёт её по имени, которое звучит как гимн, абсолютное и неопровержимое доказательство.

Он никогда не был на войне.

Два августа

Сигарета вырвалась из моей нервной хватки.

– Черт! – шёпот в ночи показался змеиным шипением.

Спина дугой – не выпрямиться. Так и сижу, подтянув колени к впавшей груди.

Душно. Душно. Душно.

«Это лето самое жаркое из всех» – подумалось мне.

Наклоняюсь с балкона и вдыхаю полной грудью – воздух плотный, липкий, тягучий – как раз для середины августа и купания в ледяной горной реке.

Духота. Август. Речка.

Как же я могла забыть?

***

– Это лето самое жаркое из всех! – заливисто кричу я ребятам, делаю вид, что всегда такая жизнерадостная. Тихо надеюсь, что мой ровный, разливающийся бронзой загар видно издалека – мальчики плетутся далеко позади.

Разворачиваюсь и бегу обратно к ребятам.

– Я с вами, – коротко поясняю я. Конечно, избегаю идти рядом с ним – вдруг заговорит, а я смогу только проблеять что-нибудь нечленораздельное в ответ. Возле меня, подпрыгивая, почти бежит Веня. Дальше вышагивают близнецы. А у самой обочины, подпинывая камни, идёт Саня. С Саней мы все познакомились только этим летом – бабушка его переехала в нашу деревню пару месяцев назад. Но для нашей компании лето в деревне – обычное дело. Я помню, как близнецы ещё писались в кровать и наутро обвиняли друг друга в случившемся. Теперь же нам по семнадцать – последнее лето вместе.

Может поэтому мы реже друг друга подстёбываем и больше хотим быть рядом? Я бы вообще от ребят не отходила ни на шаг, но появился Саня. Его кучерявый чуб, сережка в левом ухе. Его музыкальный вкус и рюкзак, всегда полный еды. Его нос с горбинкой и темные-тёмные глаза. Его привычка пристально смотреть на собеседника, не отвлекаясь, не отводя взгляда – прямо в душу.

Поэтому это лето я больше провожу с местными девочками, хотя тянет меня к кудрявой темной шевелюре и большим тёплым ладоням. Хотя я не знаю наверняка, тёплые они или нет, но позволяю себе помечтать.

***

Той же ночью мы остаёмся одни на берегу реки далеко от дома – компания давно улеглась в спальные мешки, а я всё боялась уснуть, он-то не спит.

– Давай купаться?

Если скажу «нет», подумает, что трусиха, если соглашусь, рискую замёрзнуть до смерти.

Молча подрываюсь с места, туника светлым пятном приземляется в темноту камней. Он хохочет, попутно стягивая футболку подобно всем мужчинам – хватается на спине у шеи и тянет через голову. Я замираю – нет ничего интимнее, чем наблюдать, как раздевается человек. Этот жест оголения вгоняет меня в краску, поэтому от смущения так же резко бросаюсь в воду.

Обжигает!

Я тут же начинаю стучать зубами. Саня с воплем прыгает вслед за мной.

Мы молча разрезаем воду быстрыми движениями, а иначе унесёт вниз по реке, и наши бабушки выловят хладные трупы в соседнем селе.

– Как ты быстро замёрзла! Хочешь, вылезем?

– Всё в порядке. Освежает. – Я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются.

– Мама всегда говорила мне: молчи – сойдёшь за умного. У тебя это получается отлично. В смысле не притворяться умной, а молчать, – неожиданно смущается он.

– Не могу принять комплимент. Лучше болтать без умолку, чем тонуть в затянувшейся тишине, – я сильно волнуюсь и не могу одновременно работать руками и языком, поэтому течение резко уносит меня дальше от него. Начинаю паниковать – я никогда не плавала в этом месте, течение сильнее, чем возле деревни. Задеваю ногой большой камень, пытаюсь удержаться на нём – почти получается. Саня хватает меня за руку, подплывает ближе и встаёт рядом со мной. Кажется, я даже могу разглядеть крапинки в его глазах. Но это обман – по факту не видно ничего, кроме силуэтов.

– Ты мне дико дико дико нравишься, – его дыхание прерывается. То ли от волнения, то ли от усилий, чтобы устоять на камне.

Он меня целует. Кажется, я больше никогда не смогу дышать. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мне больше не холодно. Мне тепло, жар разносится по всему телу – разве может быть где-то теплее – солнце живёт внутри меня, пробирается лучами к кончикам пальцев, покалывает кожу и вырывается наружу. Нас видно из космоса, так мы светимся. Он отстраняется, но солнце внутри не гаснет.

В этот момент потоки воды всё же срывают нас с места. Но мне почему-то больше не страшно, я визжу, хохочу, пытаюсь не захлебнуться. Он смеётся вместе со мной.

Нас уносит достаточно далеко – будь я одна, напугалась бы до смерти.

Наконец удаётся подплыть ближе к берегу. Мы вылезаем без сил, но надо ещё дойти до нашего лагеря – там спасительные полотенца и чай в термосе вроде оставался. Чувствую, как летняя жара сменяется прохладным ветром осени – скоро уезжать. Ещё больше покрываюсь мурашками. Саня хватает меня за руку – ладонь тёплая, я так и знала.

Бежим до наших и сидим остаток ночи под одним полотенцем.

***

Он заглядывает на балкон.

– Как же меня задолбало, что ты куришь!

– Как же меня задолбало, что тебя всё задолбало, – огрызаюсь я и протискиваюсь в комнату. Здесь совсем нечем дышать. И, кажется, дело совсем не в воздухе. Он резко разворачивается и пристально смотрит мне в глаза. Ненавижу, когда он так делает. Как падальщик, который ждёт скорой смерти своей жертвы.

Я глубоко вдыхаю и выдыхаю пять раз – дурацкие рекомендации семейного психолога. Пытаюсь вспомнить, что делать дальше. Ах, да. Говорить о чувствах. Говорить. Говорить.

Прочищаю горло: «Помнишь наш поцелуй на реке?»

Он слегка теряется, и на мгновение злой прищур сменяется простым удивлением.

Молчит.

Я продолжаю:

– Я тогда думала, что проглотила солнце, – пытаюсь улыбнуться, но не выходит. Наверное, от холода, который исходит от мужа волнами – лучше замерзнуть в той ледяной речке, чем вдыхать его душную, но холодную злость.

– Через два года после на этом же месте чуть не утонула соседская девочка, еле спасли. Это место и впрямь было опасным для купания.

– У меня разряд по плаванию, ты забыла? – на удивление его тон смягчился. Я с надеждой подвигаюсь ближе.

– Поэтому я и согласилась на эту авантюру, – уже искренне улыбаюсь. Он приподнимает уголок рта. Усмешка получается горькой, но кто сетует на временное затишье посреди войны?

– Это был действительно экстремальный поцелуй. О чем мы только думали? – он садится рядом и продолжает, – хорошо, что всё хорошо закончилось.

– Надеюсь, ещё не закончилось… – я осторожно кладу голову ему на плечо. Он не отодвигается.