Марта Геллхорн – Лицо войны. Военная хроника 1936–1988 (страница 57)
Мы зашли в первую же лачугу, потому что помыслить о том, чтобы идти дальше, я не могла. Она размером примерно два с половиной на три метра, почти все место внутри занимают две кровати, воняет нищетой, на гвоздях висят грязные лохмотья одежды, на узкой полке теснится скромная домашняя утварь. Женщина, которая выглядит на 55 лет (на самом деле ей 35), истощенная, изможденная, исхудавшая, живет здесь с семью детьми и мужем. Он по профессии часовщик, но сейчас болеет, и кроме того, никаких заказов нет.
На голых досках кроватей лежали три маленьких ребенка; да, они тоже больны. Чем – их мать не знает, но одно ясно – она не может дать им достаточно еды. Работа есть только у дочери-подростка, и каждый день ради нее та преодолевает много километров.
– Может, часа два на дорогу в одну сторону, – сказал Три. Девочка зарабатывает 80 пиастров в день, 48 американских центов, 3 шиллинга и 3 пенса – вот и весь доход семьи. Иногда католические благотворительные организации раздают еду – больше им никто не помогает.
– Как же она получит один из цементных домов? – спросила я.
– Она говорит, что надеется, что священник ей поможет.
Пока мы шли обратно к нашей машине из этого лагеря, который явно получилось не сделать «слишком привлекательным», Три сказал с энтузиазмом:
– Если бы у каждого во Вьетнаме был такой дом, как эти новые, Вьетконг бы проиграл. Нам нужна социальная революция, чтобы выиграть эту войну. А спекулянтов надо расстрелять. Немедленно. Всех. Помощь США превратила нас в импортозависимую экономику. Нам не нужны эти вещи – телевидение, большие американские автомобили. Но нам необходимы собственные заводы, где бы производились вещи, нужные людям. Ситуация хуже некуда. Молодые люди ведут себя так безнравственно, потому что им все равно. Они ни во что не верят, даже в само будущее.
Три принадлежит к обедневшему среднему классу и разделяет романтические представления вестернизированных вьетнамцев о правительстве как о слуге народа. Интересно, сколько времени должно пройти, чтобы в умы правящего класса тоже проникла идея
В каждом лагере тебя окружают дети, радостно крича: «Окей! Окей!» Это единственное американское слово, которое они знают, и оно совсем не подходит ситуации. Дети были бы очень красивы, но их красоту портят голод и грязь. Не вина беженцев, что они теснятся в жалких лачугах или сараях, что они не могут позволить себе мыло, что у них нет нормального водоснабжения. Многие дети страдают заразными кожными заболеваниями, у некоторых катаракта, другие искалечены ранениями из-за войны, у кого-то тела деформированы с рождения, потому что их матери голодали. И все-таки они смеются, жаждут веселья и кричат «Окей!» В сайгонской детской больнице величественная медсестра-шотландка сказала:
– Мне плевать на эту войну, я считаю, это глупость. Хотят воевать – пусть воюют. Но они должны увезти всех детей в безопасное место. Я никогда в жизни не видела таких храбрых детей.
В католическом лагере в центральном Вьетнаме начальник лагеря, носящий, как и все крестьяне, черную одежду из хлопка, сказал мне, что здесь живут 2300 человек, и назвал дату их великого исхода: 20 апреля 1965 года. «Битва» вокруг их деревень, бомбежка, сгоревшие: так появляются беженцы. (Вьетнамцы, которые прекрасно разбираются в вопросе, рассказывают, что все крестьяне выкапывают «траншеи» в земляных полах своих домов; от прямого попадания снаряда, или напалма, или белого фосфора там не спрячешься, но хотя бы есть шанс спастись от осколков.) В прошлом 1965 году этот лагерь еще получал какую-то помощь (по крайней мере видны жестяные крыши из АМР США), в этом – никакой.
Все беженцы, которых я видела, зарабатывают на жизнь чем могут. Поскольку здоровых мужчин призывают во вьетнамскую армию, главными добытчицами стали женщины – они выполняют тяжелую работу кули, задешево торгуют чем-нибудь на рынке, если повезет – работают прачками у американцев.
Глава лагеря вскользь упомянул, что у них в лагере были холера и чума, но теперь всех вакцинировали. Чума – нечто за гранью моего воображения, но я никогда не забуду, как в Китае увидела вблизи холеру: крестьянка, шатаясь, шла к нам, как пьяная, потом ее вырвало потоком крови, и она упала в нее, без сознания или мертвая. Удивительно, что беженцы сохраняют рассудок. Пережить бомбы и, возможно, «битву», справиться с тем, что вокруг умирают люди, со своей полной беспомощностью; бежать, бросив все, ради чего работал всю жизнь; влачить полуголодное существование в лагерях или трущобах, претерпевая всевозможные лишения; да еще и страдать от смертоносных болезней, которыми не болеет никто, кроме них.
Американский коллега рассказал мне, что в 1958 году Всемирная организация здравоохранения сообщила о менее чем 300 случаях заболевания чумой во всем мире. Но с января 1966 года Министерство здравоохранения Вьетнама насчитало 2002 случая заболевания чумой в Южном Вьетнаме. Холера, должно быть, более распространена: без справки о вакцинации от холеры вас просто не пустят в страну.
Я бы не понимала, чего лишились беженцы, если бы священник не показал мне свою деревню в часе езды от города. Деревня очень милая и красивая – как и любая другая, по словам священника. Маленькие домики с соломенными крышами сделаны из саманной глины, внутри прохладно, прочные деревянные столбы поддерживают крыльцо, ставни защищают от дождя. Каждый дом окружен тропической зеленью, у каждого есть свой сад. Повсюду деревья, вода, тишина и чистота. Узкие тенистые дорожки соединяют дома, церковь, школу и приют. Крестьяне бедны, но никогда не голодают. Живут они достойно, на свой старинный лад; и раз они всё еще могут смеяться, значит, это веселый от природы народ, предрасположенный к счастью.
Официальная брошюра США о беженцах, датированная июнем 1965 года, буквально переполнена жизнерадостной пропагандой и самовосхвалением. В ней приводятся слова министра социального обеспечения Вьетнама: «Мы оказываем любую необходимую помощь». Было ли это правдой хоть когда-то – ведь сейчас, очевидно, это ложь? Пропагандой можно обмануть кого угодно, кроме самих беженцев. Официальная цифра (насколько ей можно доверять) по числу беженцев – 1 300 000 за последние два года. «За последние два года» – ключевые слова.
С 1957 года крестьяне так или иначе свыклись с Вьетконгом, как бы он ни вел себя по отношению к ним, привыкли к войне, в каком бы виде она ни приходила. Но к нашим бомбам привыкнуть нельзя. Даже католики бежали из своих деревень не от Вьетконга, а от бомб. Мы изгоняем людей с прекрасной земли, на которой они жили поколениями, а изгнанникам подаем не хлеб, но камень. Разве это достойный великой державы способ вести войну за 15 000 километров от своей безопасной родины?
Настоящая война и война слов
Первого августа при военном командовании США в Сайгоне были аккредитованы 399 представителей средств массовой информации со всего мира. Это все, кто работает во Вьетнаме: целые штаты газет, журналов, радио, телевидения, фотографы, операторы кинохроники. А еще крупные правительственные информационные агентства, вьетнамские и американские, и местная пресса, включая три англоязычные газеты. Вроде бы куда уж полнее освещать маленькую войну в маленькой стране. К сожалению, лишь один человек мог бы по-настоящему достойно рассказать об этой войне, и он уже умер: Джордж Оруэлл. Он прекрасно разбирался в том, как работает пропаганда, будто сам ее изобрел: как она производится, как используется и зачем. А в Южном Вьетнаме одновременно идут две войны: настоящая и война слов. И речь не о пропаганде коммунистов – понятно, что это сплошная ложь.
Основные производители и потребители пропаганды здесь – американцы; нужен Джордж Оруэлл, чтобы разобраться почему. Я же, исходя из собственного небольшого опыта, могу лишь попытаться классифицировать ее и разделить на два направления: пропаганда страха, преувеличивающая смертельную опасность Вьетконга для всех и каждого, и радостная пропаганда, приукрашивающая условия мирной жизни в Южном Вьетнаме.
Пропаганда страха очень опасна: раздувая до небес разрушительную силу Вьетконга, она искажает болезненную реальность настоящей войны, приводит к истерии, к ястребиным требованиям воевать больше и интенсивнее, подталкивает нас ближе и ближе к Третьей мировой войне. Пропаганда страха никоим образом не служит интересам Америки; из-за этого запугивания только больше жизней американцев подвергается опасности, а в конечном итоге под угрозой может оказаться вся жизнь на планете.
До поездки во Вьетнам у меня было много вопросов, на которые никто не отвечал, но предполагалось, что я, как и все, буду составлять свое представление об этой войне из сводок новостей и заявлений американских лидеров.