Марта Геллхорн – Лицо войны. Военная хроника 1936–1988 (страница 54)
Взрослые люди в разговорах со мной часто упоминали студентов, но ни с кем из них договориться о встрече не вышло. Студенты не хотят разговаривать с незнакомцами; им слишком рано пришлось столкнуться с большими бедами. Ни одно вьетнамское правительство не рассматривает их как надежную часть общества, на которую можно опереться. В отчаянной попытке услышать что-то от образованной молодежи я подошла к двум мальчикам возле библиотеки, и мы поболтали на стоянке велосипедов.
С другим моим собеседником мы шли по улице Ту До в поисках тихого места для разговора. Когда-то это была сайгонская Бонд-стрит[104]. Сейчас это нечто вроде района красных фонарей, переполненного барами, солдатами и проститутками (еще одна группа жертв войны). Мой собеседник, как и все приличные вьетнамцы, ненавидит улицу Ту До, считая ее национальным позором.
– Французы правили почти век, и их правление не оставило никаких следов в моей деревне. Через три-пять лет после ухода американцев будет то же самое. В жизни страны они – лишь рябь. Наши люди очень терпеливы, уклад семейной жизни остается неизменным. Мы две тысячи лет адаптировались к жизни здесь, поэтому мы именно такие и все вокруг именно такое. Американцы называют нас лентяями. Мы можем ничего не делать, но ничего не делая, мы сопротивляемся… Крестьянам не нужны ни Вьетконг, ни правительство Южного Вьетнама, ни американцы; они хотят, чтобы их оставили в покое, хотят обрабатывать землю, выбирать деревенских старост и платить положенный налог. Но никто не спрашивает крестьян, чего они хотят, потому что их боятся.
– У нас должна быть своя форма социализма. Для капиталистической системы, как в Америке, у нас просто нет ресурсов… Уверен, что американцы вторгнутся в Северный Вьетнам и наша бедная страна превратится во вторую Испанию, полигон, где все испытывают оружие… Правительство? Клоуны, сутенеры, мошенники. Выборы нужны лишь для того, чтобы создать видимость правовой основы существования этого режима. Конечно, честные выборы были бы возможны, если бы кто-то захотел их провести… Каждый говорит о мире ртом, но не карманом. Зачем заканчивать войну? Она слишком удобна.
В комнате чувствовались спокойствие и удаленность от мира, как в монастыре, – когда над нами не проносились с ревом истребители. Мы пили жидкий чай, недорогой знак гостеприимства. Мужчина, с которым я говорила, был тихим и очень маленьким. По сравнению с античным изяществом вьетнамцев мы – грузные, неприятные гиганты.
– Мы стали такими умными, но продали души, – говорил он. – Придет расплата. Кто создал термоядерную бомбу? Не Бог. Люди для других людей стали дьяволами… В городах лживое процветание, в деревнях – несчастная, убогая жизнь. Крестьяне либо остаются и обрабатывают поля, рискуя погибнуть, либо бегут в города. Месяц им платят жалкое пособие; дальше хоть погибай… Правительство и прочие власть имущие наживаются на этой войне и богатеют.
– Если бы в 1956 году прошли выборы, победил бы Хо Ши Мин. Японцы, французы, теперь американцы – все боятся дать народу слово. Я считаю, что большинство здесь – националисты. Но все должно решиться честным голосованием. И если националистов нет, если большинство хочет коммунистов, то пусть будет так. Это
– К сожалению, мы оказались между двумя могучими блоками. Вьетнам – это лаборатория для подготовки следующей войны. Думаю, все это закончится третьей мировой войной и морем огня. Человечество
Старые, грязные, потертые стулья в комнате, которая раньше была коридором; еще один безвкусный чай, еще один замечательный человек. Улыбаясь, он сказал:
– Во Вьетнаме все честные люди – бедные… Чтобы завоевать сердца и умы, неплохо бы самому иметь сердце и ум. Для этого необходимо время, и терпение, и нравственность, и смелость… Думаю, немного американских солдат могут остаться в стране, чтобы вести крупные сражения, но основную массу работы должны делать вьетнамцы. В Индонезии коммунизм победили без единого американского солдата.
– Вьетконг дал крестьянам землю. Это то, чего они действительно хотят. А потом вернулись землевладельцы с правительственными солдатами и отобрали землю обратно или обложили крестьян старыми налогами. А теперь еще и бомбежки. Удивительно, что еще не все крестьяне перешли на сторону Вьетконга.
Он подробно рассказал о пронизавшей все вокруг мелкой коррупции; о том, как в Сайгоне обманывают самых бедных и беззащитных.
– Украл миллион – живешь во дворце; украл яйцо – сядешь в тюрьму. Антикоммунизм становится выгодным делом, почти как владение угольной шахтой. Вешаешь себе на шею табличку «Антикоммунист» и зарабатываешь кучу денег. Все остальное неважно. Хорошо, ты антикоммунист, но
Некоторые простые граждане в Сайгоне, ужасаясь тому, как война с каждым днем уничтожает их народ и страну, решили действовать в соответствии со знаменитой речью президента Джонсона в Университете Джонса Хопкинса. («Мы по-прежнему готовы к переговорам без предварительных условий»[105].) Поэтому в прошлом году эти простые люди написали петицию, призывающую к немедленному прекращению огня с обеих сторон и переговорам между Северным и Южным Вьетнамом. Наивную петицию распространяли открыто на улицах Сайгона, и публике она понравилась. В течение нескольких недель организаторы собрали 6000 подписей, а потом их лидеров арестовали.
Школьного учителя средних лет приговорили к 25 годам каторжных работ; поскольку у него болезнь сердца, каторжные работы заменили заключением: он сидит в одной камере размером 7 на 5 метров с 20–30 другими политзаключенными. Еще двух людей посадили на сроки от 10 до 15 лет. Семьи могут посещать их раз в неделю. Чтобы уберечь своих мужчин от голода и вызванных им болезней, женам приходится искать деньги, на которые мужья смогут купить дополнительный паек в тюремной столовой. И, наконец, троих выслали в Северный Вьетнам; смысл этого наказания остается для меня непостижимой тайной. Высланные родом не из Северного Вьетнама, и уже больше года, как их семьи ничего о них не слышали.
Рассказ оборвался коротким горьким смешком.
– Здесь тот, кто высказывает патриотические мысли, отправляется в тюрьму, а если заговорить о «человечности», вам ответят, что вы коммунист.
Лил теплый дождь, смывая мусор в речку вдоль бордюра. Мне стало очень страшно, и я с радостью ушла. Само мое присутствие и вопросы представляли опасность для этого усталого безобидного вьетнамца, который теперь вынужден жить в страхе перед полицией, – ведь это президенту Джонсону можно предлагать «переговоры без предварительных условий», а вьетнамцам, жаждущим мира, нельзя.
Обедневшие вьетнамцы из среднего класса цепляются за свой статус, носят опрятную и свежую, хоть и дешевую одежду. Все новоиспеченные бедняки, которых я видела, худые как бумага. Еще один мой собеседник положил в свою чашку четыре куска сахара – вряд ли это заменит ему ужин.
– Во Вьетнаме все подозревают друг друга. Несмотря на это, я оправдываю правительство, оно необходимо нам для стабильности. Но, понимаете, правительство не доверяет людям, а те не доверяют правительству. Наши правители любят, чтобы им льстили, они окружают себя теми, кто всегда говорит «да». На 20 процентов они думают о помощи стране, на 80 – о том, как бы сделать деньги… Мне нравятся американцы, у них благие намерения. Многие из их теорий не работают на практике, но они модернизируют страну, строят для нас заводы, дороги и порты. Но люди слишком невежественны, чтобы оценить это. Лучший путь развития – скандинавский социализм. Северяне еще не поняли, как использовать экономические страдания народа (он жестом указал на свой живот), но они научатся… В Сайгоне все по-прежнему зовут Хо Ши Мина
Они облокотились на свои велосипеды, вежливые, но напряженные. Парень помладше сказал: