Марта Геллхорн – Лицо войны. Военная хроника 1936–1988 (страница 48)
Вынесение приговора двадцати одному обвиняемому заняло сорок семь минут, это произошло днем 1 октября. После того как приговор зачитали, в зале воцарилось чувство опустошения и ошеломления; судьи покинули зал, повисла тишина. Суд закончился, правосудие свершилось и показалось вдруг очень незначительным и разочаровывающим. Конечно, так и должно было быть, потому что нет наказания, соразмерного вине такого масштаба.
Значение этого процесса можно понять лишь на расстоянии. В конце своей заключительной речи генеральный прокурор Великобритании сказал: «Государство и закон созданы для человека с тем, чтобы он с их помощью мог более полно пользоваться жизнью, видеть перед собой более высокую цель и жить более достойно. Государства могут быть великими и могучими, но в конечном итоге права человека, созданного, как все люди, по образу и подобию божьему, являются самыми важными».
Восемнадцать государств подписали устав, в соответствии с которым проводился этот трибунал[86]. Восемнадцать стран связаны прецедентом, который трибунал воплотил в жизнь. Восемнадцать наций согласились, что права человека неприкосновенны и что агрессивная война – преступление против человечества. Это преступление, вместе со всем вытекающим из него злом, по закону подлежит наказанию. Люди, которые так упорно и так благородно трудились над созданием этого прецедента, совершили великий акт надежды – на то, что закон впредь послужит барьером против коллективной злобы, жадности и глупости любой нации. В эти мрачные времена нельзя быть уверенными в таком исходе. Но совсем без надежды нам не выжить. И во времена всеобщих сомнений и подозрений нам придает сил тот факт, что представители четырех стран смогли терпеливо работать вместе, чтобы заклеймить зло и подтвердить силу и добродетель честного закона.
Они говорили о мире
На улице перед большими каменными воротами Люксембургского дворца стоит и смотрит на здание очень толстая женщина с яркими светлыми волосами и голыми белыми ногами. На ней черный плащ, под ним – черное кружевное платье, грязное и рваное. По ее виду не определишь возраст или профессию; если она домохозяйка, то, должно быть, муж ее старьевщик; а может, когда-то она была оперной певицей, обнищала, но черные кружева сохранила.
Она действительно выглядит странно, и она же представляет здесь общественность, потому что больше никто из миллионов парижан не удосужился зайти на эту улицу. Будь здесь кинозвезды, конечно, собралась бы большая толпа; но в Люксембургском дворце сейчас всего-то политики двадцати одного государства, которые обсуждают, как будет выглядеть мир.
Во дворе за воротами по громкоговорителю объявляют: «Машина 28, делегация Бразилии… Машина 47, делегация России…» Только блондинка и полицейские, охраняющие ворота, наблюдают за блестящими черными машинами, которые увозят делегатов мирной конференции на обед.
Сейчас перерыв между утренней и дневной сессиями. Автомобили выглядят великолепно, богато и стильно; делегаты же внешне ничем не отличаются от большинства людей, которых встретишь на улицах любой европейской столицы, – немного потрепанные, но респектабельные, бледные, усталые, не очень счастливые. Через некоторое время удивительная блондинка покачала головой – в замешательстве или печали? – и пошла прочь по улице Сены.
Во время обеда огромный Люксембургский дворец стал похож на театр, когда занавес опущен и зрители ушли: за дело взялись рабочие сцены. Я поднялась наверх, в зал потерянных шагов[87], где проходили заседания больших комиссий, согласовывавших условия мирного договора с Италией. У входа в зал я встретила двух полицейских, они тут повсюду. Эти полицейские гордились Люксембургским дворцом и предложили мне все показать.
Большой конференц-зал выглядит очень величественно, он украшен тяжелой позолоченной резьбой, обширная и унылая коллекция гобеленов на стенах рассказывает историю Орфея в миллионе стежков. Полицейские хвалили красоту помещения и говорили: как жаль, что делегаты не могут даже получить удовольствия от такой красоты, – настолько друг друга терпеть не могут.
– А они не могут? – спросила я.
– Конечно, – ответил полицейский. – Как, по-вашему, они друг другу понравятся, если ни в чем не согласны?
– А-а, – мудро сказала я.
– В любом случае, – сказал полицейский помоложе, – когда начнется новая война, бедная Франция, как обычно, получит по шее.
Полицейские посоветовали мне перекусить в баре для журналистов, который расположился в небольшой бело-золотой комнате – несомненно, бывшем будуаре принцессы. Теперь здесь громкоговоритель неразборчиво бубнил на трех языках информацию о работе комиссии по условиям мирного договора. В баре я встретила милую девушку по имени Мари-Роз с веселыми раскосыми глазами и черными вьющимися волосами; ей двадцать один год, она работает переводчицей.
По словам Мари-Роз, до этой конференции она переводила на международной встрече метеорологов, и та конференция была лучше, потому что метеорологи – ученые и, соответственно, по природе своей люди более честные и серьезные, чем политики.
Еще она сказала, что эта мирная конференция – в целом забавное мероприятие; делегаты, нисколько не смущаясь, оскорбляют друг друга. Когда она пересказала некоторые реплики своим родителям, их шокировало, как невежливы эти «люди мира». Мари-Роз кажется, что никакой надежды на будущее нет, но все-таки она заметила – поскольку ей двадцать один год, она красива и жива, – что, быть может, из всего этого цинизма и отчаяния и выйдет что-то хорошее. Каким образом, она затруднилась сказать.
Вскоре подъехали прекрасные элегантные машины, из которых выбрались делегаты. Они собрались вокруг огромного стола в покрытом золотом зале заседаний; если не видеть маленькие картонные таблички с названиями стран, бельгийцев не отличишь от норвежцев, чехов – от югославов, канадцев – от американцев; все они просто мужчины, самые обычные мужчины. Но стоит им открыть рты, как становится ясно: нет, они совсем не похожи, а люди – далеко не братья. Начать с того, что никто не понимает чужих языков, а если уж им переведут, то никто не поймет чужих мыслей, не говоря уже о том, чтобы им доверять.
В тот день, пока солнце светило в окна, они говорили о кабельной линии связи между Югославией и Италией; югославы хотели установить режим совместного пользования, а может, кто-то должен был выплатить репарации или что-то в этом роде. Разговор шел медленно, потому что каждую фразу повторяли на трех языках, беседуя при этом в таком желчном тоне, будто кто-то спорил с официантом из-за счета. На любое заявление югославского делегата тут же возражал кто-то из западного блока. Споры возникали постоянно и шли так интенсивно, что удивить здесь могло бы одно: если бы вдруг представитель Запада, широко улыбнувшись, сказал представителю Востока: «Ты совершенно прав, старина!» (или наоборот).
Все, конечно, забыли, что движет югославом: его страна – руины, каждый восьмой ее житель мертв, жестокость немцев и итальянцев, которым помогали югославские фашисты, оставила свой след, как и всякая жестокость. Но и югославы явно забыли, что нынешнее правительство Италии – это собрание порядочных людей доброй воли; что Италия сейчас так же бедна, как и Югославия (ведь победитель и побежденный с одинаковой легкостью умирают от голода), и что бессмысленно еще сильнее нагружать страну-банкрота долгами, которые она, очевидно, никогда не сможет оплатить.
Делегаты все говорили и говорили об этой кабельной линии: тоскливо, осторожно, почти без надежды на успех. Зрители – пресса и посетители – сидели на красных плюшевых скамейках, кто-то слушал, кто-то погружался в сон от скуки и желания оказаться где-то в другом месте.
На скамейке рядом со мной лежит буклет под названием «Фашистская Италия в Эфиопии»; кто-то его потерял или просто оставил из равнодушия. Буклет печатали, как печатают дешевую рекламу лекарств: фотографии размыты, никто не озаботился в подписях пояснить, что изображено. Однако со снимков смотрят улыбающиеся, привлекательные молодые итальянские солдаты, они радостно позируют перед камерой, держа в руках за черные всклокоченные волосы отрезанные головы эфиопов. Возможно, никакие поясняющие подписи и не нужны.
Эфиопские делегаты сидели за столом конференции и молча слушали. Они очень приятные люди (как и представители Итальянской Республики). У эфиопов замечательные имена, главу их делегации зовут Аклилу Хабте-Волд, что означает «Корона милости Господа нашего»; все их имена что-то значат. Я вспомнила разговор с одним из представителей их делегации, он сказал: «На этой конференции представлены только интересы отдельных стран, но не человечества».
Он озадаченно рассказал мне, что итальянцы напечатали книгу, чтобы показать ее делегатам союзников, в этой книге множество прекрасных фотографий, демонстрирующих, какую прекрасную работу Италия проделала в Эфиопии: дороги, больницы, образцовые фермы и все остальное. Эфиоп грустно заметил, что лучше бы их оставили без подобных щедрых даров, зато не убивали. Мне рассказывали, как эфиопы подсчитывали объем желаемых репараций; простодушно, печально и смиренно они решили, что для западных народов человеческая жизнь должна стоить около 500 долларов, поэтому они умножили эту сумму на число своих мертвецов.