Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 66)

– Ты ведь сам сказал, что эта дорога ведет только в одну сторону.

– В Манту, что ли? С каких это пор монахини занимаются торговлей?

– Спроси об этом торговца. Рабыне не дано знать, что у хозяина на уме.

– Самой тебе ума, я вижу, не занимать. На рабыню ты похожа менее всего. Завтра мы отбываем. Кое-кому из наших не по себе так долго ночевать рядом с мертвыми королями.

– Мертвыми королями?

– Как долго ты уже здесь обретаешься?

– Несколько дней.

– Это кое-что. И ты хочешь сказать, что тебя ничего не затронуло? Так и осталась непорочной?

«Фи, такие вопросы задавать женщине», – думает Соголон укоризненно, но вслух не произносит.

– Да, – отвечает она.

Про ночного зверя она не упоминает.

– Странновато для такого места. Это город мертвых, девочка, некрополь королей. Здесь погребены умершие монархи и принцы, жившие еще задолго до династии Акумов. Короли-великаны, жившие тысячу лет назад, когда у леопардов еще были бивни, а у слонов пятна, когда человек был выше того вон дерева. Оглянись назад, – он указывает на те три столпа, между которых она пряталась. – Средний – Камак Злой, правый – Барка Добрый.

– А третий?

– Это неведомо даже старикам.

– Маршал, перестань искать себе вторую жену, – слышится голос с ленцой.

Голый маршал подошел и стоит. Вероятно, он думает, что поддел Кеме, но на самом деле он осек Соголон, которая сейчас собиралась спросить, что Кеме понимает под словом «раб»; не потому, что ее волнует его ответ – катись в пропасть и он, и все его идолы, – а чтобы отхлестать его за мнение, что рабы-де сплошь глупы или невежественны, а не пленники злого рока, или вражьей победы, или невольничьего ярма деспотов вроде его Короля, а то и самого Кеме, который может раба купить.

– Даже ты годишься лучше, чем кто-то, пахнущий звериной кожей, – говорит он.

Соголон оглядывается в поисках, кому направлены эти слова, но, кроме нее и Кеме, здесь никого нет. А этот ей хоть и знаком, но она не знает его по имени.

– Маршал, на каждом человеке хоть где-то да есть кусок звериной кожи. Взять хотя бы ремешок на твоем шлеме.

– Он не она, – бросает тот, уходя.

– С маршалом надо обходительней, – говорит ей Кеме. – Как бы ты себя чувствовала, если б он носил на себе кожу твоей матери?

Смысл до Соголон не доходит, пока маршал вновь не появляется в поле зрения. Не доходя до костра, он припадает на колени, затем на землю, а встает уже как лев. Ее сердце делает кульбит – ведь это может быть Берему или тот другой лев, с которым она подружилась, но в человечьем обличье она его не признает, а тот другой оборотнем явно не был. Оба вызывают в памяти одну и ту же картину. Львы в Красном воинстве… Значит, Кваш Моки всё же нашел им применение. Но это придворные дела, и Соголон теперь досадует на себя за то, что думает о королевских премудростях, как будто имеет к ним какое-то отношение. «Смена политики» – какой странный речевой оборот; использовать такой она уж и не чаяла. Да его, пожалуй, и произнести-то некому. «Встань пораньше, девочка, постарайся, – звучит в голове голос, похожий на ее собственный. – Проснись и покинь это место до всех. Никто и не хватится, если ты уйдешь. Встань рано».

Холодный всплеск воды в лицо, и Соголон просыпается. Потрясенная и размытая, она не видела, кто плеснул воду. Между тем люди вокруг плещут водой на огонь и торопливо собираются в путь. Впереди Кеме и маршалы уже на лошадях, готовые к отъезду.

– Ты на лошади, привязанной к коню маршала, – сообщает ей Кеме.

– Я иду в Манту.

– Ты едешь в Фасиси.

– Нет, я не собираюсь обра…

– Не собираешься куда? Нас послали для сбора сведений, и ты – то самое, что мы нашли. Начальство требует от нас показаний. Вот ты, как свидетель, их и дашь, – говорит он.

– Никакой я не свидетель.

– Можешь указать и это, если захочешь. А мы уже выезжаем.

– А если я не хочу?

– Чего ты хочешь, мне на самом деле без разницы, всё равно ты едешь с нами. Свободной или в цепях – это уже на твой выбор. Определяйся.

2. Девушка, гонимая охотой

Bingoyi yi kase nan

Двенадцать

Давайте на скорую руку: Кваш Моки, стремясь доказать, что он тоже Лев Севера, а не его Кобра, вторгается в Увакадишу, независимую страну. «Там вновь вступили в сговор с Югом, замышляя бесчинства и разрушения многие», – вещают окьеаме. Силы из Омороро и Веме-Виту сговариваются с Увакадишу пересечь реку Кеджере и вторгнуться в земли Севера. Калиндар. Король Юга войны не объявляет, не приходит и на помощь Увакадишу. Делами войны Южный король себя не утруждал, так как из пальцев ног у него росли лилии, высочайшее дерьмо почиталось священным и запрещено было к выбросу, а его бабушку не мешало б спалить заживо, потому что она была не бабкой и не дедом, а гремлином токолоше. «Надо бы спросить, неужто никому на Юге никогда не приходило в голову зачать новую династию? Ведь эта уже сотни лет не в своем уме», – судачит и посмеивается люд Фасиси. Увакадишу теперь под пятой. Но огонь Борну – страны, некогда стертой Квашем Кагаром из памяти, – вновь начинает мерцать своими зловещими проблесками, со случайными нападениями без вылазок, поджогами без пламени, пробоинами без таранов и убийствами без яда и стрел. Опять же мелькают слухи, что не обошлось без ведьм.

Кеме и Красное воинство движутся обратно в Фасиси – последнее место, куда я хотела бы ехать, но я еду и не ропщу, твердя себе, что буду держаться подальше от этого человека, едва мои ноги коснутся земли Фасиси, и никогда больше не увижу его лица. Но заканчивается тем, что я живу с этим человеком вот уже пять лет. Посмотрите, как я стряхиваю пыль со своих сандалий всякий раз при входе в его дом; дом, в который я неизменно возвращаюсь после каждого своего ухода. Гляньте, как мои руки хотя и жаждут лука, дубины, кинжала или меча, но вместо этого хватаются за метлу, подметать пыль, поднимаемую бегущими, орущими и смеющимися детьми, которые выходят из моей утробы от его семени. Мои руки жаждут схватить кинжал и вонзить его в глаз какому-нибудь мужчине, просто чтобы видеть, как его кровь брызжет мне в лицо, но вместо этого они заглаживают глиной наружные стены после сезона дождей, лущат горох, перемалывают зерно и раздавливают паука, что влезает в дом и пугает детей, вышедших из моего чрева от его семени. Руки, так жаждущие схватить нож и перерезать чье-нибудь горло или прикоснуться к голове и заставить ее лопнуть, вместо этого потирают больные животики и вытирают сопливые носы детей, что выходят из моей утробы. Каждую ночь, когда огромный крокодил почти доедает луну, я смотрю на себя в воде и дивлюсь, как моя жизнь закрутилась и превратилась в это.

Вот как всё было. Красное воинство скачет быстрее, чем плетется караван женщин, поэтому Фасиси достигает всего за два дня. Когда мы добираемся до главных ворот, опускается ночь, но я всё еще не чувствую себя в безопасности. Голос, похожий на мой, говорит: «Глянь-ка: девушка без имени, а всё, что ты знаешь в Фасиси, это королевский двор. Как будто по положению ты была выше слуги, рабыни или кого еще». Эту мысль я стряхиваю и наполняюсь следующей: как бежать от всей этой солдатни и от человека, который меня забыл. К тому времени как они добираются до королевской ограды, я соскальзываю со своей лошади, что следовала за ними, и пытаюсь раствориться в толпе, но натыкаюсь только на рычащего льва.

– Тебя что, в самом деле взять в оковы? – кричит Кеме, хватая меня. А дальше вот что.

Кеме с маршалами отводят меня в караульную и оставляют там, потому что начальство, пославшее их разобраться в причинах дыма на горе, наверняка захочет получить показания от кого-то, кого они там найдут.

– И особенно от этой девчонки, которой явно есть что рассказать, – добавляет Кеме. А потом оставляет меня с тремя скучающими караульщиками, которые указывают на камеру, в которой я должна буду находиться. – Меня нельзя в одну комнату с мужчинами, – говорю я, а они смеются.

Смеются и двое мужчин в камере. Наутро караульщики потрясены: один из них мертв со сломанной шеей, а другой почти мертв с двумя сломанными руками.

– Всю ночь они ссорились, кому я достанусь первой, – всё, что я говорю.

Проходит две ночи, прежде чем караульщики говорят, что дознание проводить некому. Все более-менее заметные особы либо в Вакадишу, либо плывут сейчас туда на дау[28]. Король отправился на южную границу праздновать свою победу, а это значит, что с ним отправились и канцлер, и командиры, и советники, и виноделы, и Белые гвардейцы, и несколько наложниц. Так что допрашивать некому, никаких обвинений против меня нет, а значит, меня отпускают. Один из караульщиков спрашивает: «А что же маршалы?» На что второй, отмыкая камеру, отвечает, что если они так уж жаждут ответов, то им бы следовало допросить арестантку самим. И вот я снова в Фасиси, но место это совсем иное, когда ты не ходишь по улицам как член королевского дома. Стоит убрать защиту, которую дает тебе статус, а также охрану, и перед тобой распахнется город, который не будет скрывать, что хочет до тебя добраться. Город, что кичливо размахивает перед твоим лицом цветастой тканью, скрывая кинжал, готовый исподволь в тебя вонзиться. Люди за пределами Фасиси полагают, что этот Король держит свою землю такой железной хваткой, что любые преступления здесь немыслимы, если только не с его ведома. Люди за пределами не знают вообще ничего.