Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 54)

Ключ на красной ленте вверяется лишь женщинам особого статуса. Им отпирается дверь, куда входят лишь немногие избранные, причем к этому выбору не причастна ни одна из женщин. У Соголон в ушах до сих пор слышны сухие рыдания Эмини, которыми она давится при беге, изредка останавливаясь, чтобы не упасть. Это не на шутку озадачивает, учитывая, что каждое оскорбление, нанесенное до сих пор, эта женщина принимала, смеясь над своим обидчиком. Ее находчивость и острый язык неизменно отбривали и старейшин, и жрецов, и вельмож, и даже ее собственного брата, – а тут вдруг спасовали всего перед каким-то там ключом. Медный и даже не блестящий – вот и всё, что с виду можно про него сказать, а еще увесистый. Соголон прежде никогда такого не видела и не знала, что он собой представляет, пока на кухню для готовки не пришла та вечно улыбчивая служанка. Ее улыбка от уха до уха Соголон так раздражает, что ужас как хочется стряхнуть ее с этих растянутых губ – если надо, то и пощечиной.

– Ты разве не видела, что там снаружи? – хмуро спрашивается она.

– А что там? – знай себе улыбается служанка.

Ну что с ней делать: наорать? Подтащить к окну? Или просто спросить эту долбанутую бестолочь, не чувствует ли она, язви ее, запаха? Хочется сделать и то и другое сразу, и эти мысли зудят мурашками, пока не вспоминается, что ведь этой бабе ни разу не доводилось бывать ни на задней, ни хотя бы на дальней стороне дворца. Что до вони, то она, может, уже исчезла или они к ней обе принюхались, а может, эта двинутая жизнелюбка просто его игнорирует. Временами, правда, бывает, что служанка улыбается как бы через силу: губы растянуты, а сами глаза неулыбчивы, и она скалится как бы впустую. Сейчас она раскатывает тесто, думая испечь на камне хлеб. Соголон в это время выкладывает на стол ключ. Служанка оборачивается со своей всегдашней улыбкой, но та исчезает с ее лица при одном лишь виде этой вещицы.

– А… о… откуда это? – выдыхает она. Заикание, опаска, с какой она отходит от стола, говорят сами за себя. – Как оно к тебе попало?

– Прислали во дворец, – отвечает Соголон.

– О боги, – потрясенно шепчет женщина. – Прислали тебе?

– Нет.

– Уповай на богов. Доверься им. Только боги и могут спасти, по вере твоей.

– Я же говорю: прислали не мне.

– А кому?

– Кому прислали, тот сразу убежал.

– Должна бежать и ты!

– Что значит этот ключ?

– Нет, ты и впрямь из буша.

– Ты сейчас нашла время грубить? Я тебе задаю вопрос.

– Милочка, да если кто-то его получает, то он умрет смертью.

Женщина подходит к окну, всё так же говоря без умолку, но не с Соголон.

– Да, так оно и есть. Всё одно к одному. Она Сестра Короля, а Король, он ведь почти что божество. Так кто же посмеет убить сестру бога, а? Кто?

– Женщина, вразумись.

– Она приговорена к смерти, но никакая рука не может ее убить. Когда мужчине надоедает старая жена, но та не хочет уступать место новой, или когда богатей скрывает незаконнорожденную девочку, или замедленное дитя, или уродца, или оно рождается луноликим. Так вот их засылают туда, девонька, ключ на красной ленте открывает ту дверь. Я слыхала, что тем ключом можно впустить, но выпустить обратно никаким ключом уже нельзя.

– Я вижу, ты из тех, кто своими объяснениями нагоняет лишь больше тумана?

– Скоро придут стражники, чтобы схватить тебя. Клянусь богами, я уповаю, что не заберут и меня тоже.

– Но ведь я ничего не сделала?

– Но ведь ты с ней.

– Ты тоже.

– Доверься богам. Доверься воле их.

– Так куда же ее пошлют?

– В Манту, – отвечает женщина с глазами, полными запредельной жалости.

Ночь все длится. Гигантский крокодил съел половину луны. Соголон вскакивает с постели оттого, что голос, похожий на ее собственный, говорит, что пора. Да, именно сейчас, когда ночь уже старится, но вокруг всё еще темно. Сухая еда засунута в мешок, нож подвешен к поясу. Она хватает кожу с прорезями, чтобы надеть на голову, и тут дверь под ударом слетает с петель. В комнату врываются непонятно кто – мужчины или женщины, – просто все в белом, с щелями для глаз. Соголон пятится к окну, а они рассыпаются вокруг веером. Она чиркает в воздухе ножом, но из темноты по руке бьет посох и вышибает его из ладони. Она отступает к окну, пока не стукается задом о подоконник. Всё это время ее молча теснят. «Им по нраву, когда ты дерешься», – говорила ей служанка. Тому, что ближе, Соголон дает тумака и успевает пнуть еще одного, но тут на нее наваливаются сразу двое, хватая за обе руки, а третий дважды лупит кулаком в живот. Соголон бессильно обвисает на пол. Чужие руки стягивают с ее головы кожаную маску и хватаются за тунику, которая тут же рвется. Руки ей связывают веревкой и тащат по каменному коридору. То, что они никак не отзываются на ее крики, заставляет думать, что они глухи, пока один из них не шлепает ее рукой по губам. Кто-то кряжистый хватает Соголон за талию, взваливает себе на правое плечо и как ни в чем не бывало топает дальше.

Фигуры в белом вытаскивают их с Эмини из дворца; некоторые из них там остаются. И она, и Сестра Короля по дороге силятся высвободиться, извиваются на плечах своих пленителей и пытаются как-то лягнуть ногой, но хода процессии это не замедляет. Эмини ругается на чем свет стоит, пока к ней сзади кто-то не подходит и не затыкает рот кляпом. Еще один приближается к Соголон, но отходит, когда она утихомиривается.

Их подтаскивают к бассейну в форме полумесяца, который еще не до конца наполнен дождями, привязывают к их рукам длинные веревки и кидают в воду. Слышно, как Эмини что-то вопит в кляп. Это единственное, что удерживает от крика саму Соголон. Два белых балахона забредают в бассейн, хватают их за головы и запихивают под воду. Соголон задыхается. Голову ей обхватывает сильная рука, сжимая так крепко, что противиться бесполезно, но она всё равно борется. Цепкая хватка удерживает ее под водой до тех пор, пока она уже не смиряется со своей злой участью; но тут рука вытаскивает ее наружу. Возле бассейна появляются еще двое; они что-то держат в руках.

Узниц вытаскивают на берег; здесь каждую из них один хватает за руки, а по двое – за ноги. Далее белые фигуры натирают их чем-то так сильно, что кажется, будто в темноте на коже проступает кровь. Трут чем-то вроде пористого камня, скребут до тех пор, пока не загорается вся кожа на шее, спине, на ягодицах, которые они бесцеремонно раздвигают; затем наступает черед грудей, локтей и коленей. Два жестких пальца разводят Соголон ку и вбрызгивают туда воду, вначале бдительно всё ощупав.

Причина этой бдительности ясна. У большинства женщин из племен грязевых хижин этот отросточек вырезается перед тем, как девочке исполнилось десять и еще три года. «Убрать мужчину внутри женщины» – так это называется у них. Но в местах, откуда родом Соголон, никому и дела не было до того, кем она вырастет. «В тех местах не все резаные!» – хочется ей крикнуть своим мучителям. После терки пленниц умащают маслами и травами, после чего снова натирают. Удовольствовавшись содеянным, белые балахоны тащат их обратно в бассейн и опять едва не топят.

Затем их, мокрых и голых, тащат обратно в направлении дворца. Милостивцу Квашу Моки хватило доброты не выстроить вдоль дороги весь свой двор любоваться, как этих падших несут обратно. Сестра Короля при этом помалкивает, а Соголон злится – на нее, на них обеих, на тех, кто решил наказать ее за близость к осужденной, а еще на госпожу Комвоно за то, что притащила ее сюда в качестве подарка. Она злится на ветер, который приходит на помощь только тогда, когда всё оборачивается еще хуже. Язви богов! В большом зале принцессиного дворца их обеих облачают в белые одежды, и тогда с ними впервые кто-то заговаривает.

Голос звучит как женский, но это может быть и евнух или просто кто-то молодой. Голос говорит, что теперь, когда они очищены ото всего, они ничто и не должны ничего носить. Но нагота – это тоже не ничто, ибо в ней мы рождаемся и таковыми живем, созидая жизнь, и не бывает двух одинаковых оттенков наготы.

– Но всё ничто одинаково, и поскольку вы обе ничто, то и носить должны цвет ничто – белый.

Они уносят всё – даже кровати; даже баклажку вина, которая припрятана у Эмини. Это производит свой эффект. Впервые Эмини кричит, что она принцесса и Сестра Короля, и что все они будут обезглавлены за то, что содеяли с ней этой ночью, с ней и Соголон. Тот, что похож голосом на евнуха, подходит прямиком к Эмини и отвешивает ей две звучные пощечины.

– Взываю к покорности! – чеканит он.

– Да кто тебе внушил, что ты смеешь мною распоряжаться? Ты думаешь, раз я иду в ваш дурацкий монастырь, значит я монахиня? Меня посылают туда, чтобы убрать от глаз Короля, а не затем, чтобы стать одной из вас!

– Повторять дважды мы не будем.

– А иначе вы меня что, убьете? Гляньте на эту дурищу, которая считает, что раз она моет мне кожу, то смывает мою кровь. Я Дом Акумов! Мои предки повелевают твоими предками!

Балахон-евнух кивает двум другим, и те хватают Эмини. Она вызывающе хохочет, по-прежнему крича, что боги обрушатся на них как океан, за осквернение королевской крови.

– Взываю к покорности. Тому, кто не видит покорности, мы выколем глаза. Тому, кто ее не явит, мы отрежем руки. Тому, кто не слышит ее, мы отрежем уши.