Марлон Джеймс – Лунная Ведьма, Король-Паук (страница 148)
– Это больше, чем магия. Если она понесет – она, Королева, – то родившийся от нее мужчина не будет похож ни на кого другого. Он будет жить как никто другой, только при этом станет отцом сотен и сотен людей. Он кран, и они сцеживают из него. Другие мужчины сцеживаются для остальных людей. Даже вашего О’го, чье семя бесполезно, их ученые и ведуны могут заставить осеменять и размножаться.
– Что произойдет, когда они перестанут вот так сцеживаться?
– Будут жить такой же полной жизнью, как и все другие.
– Само собой, всё, чего я хочу, это полноценной жизни, а сладкое опустошение даже меня волнует. Где фиала для сцеживания? Я бы предпочел рот. Хотя и это не дает ответа, почему здесь не видать детей, – говорит Следопыт.
– Зал за твоим окном. Его называют «Великой утробой». Там их подвешивают в маточном соке, кормят и выращивают, пока они не станут размером с тебя. Только когда они вылупятся. При этом они здоровы и живут долго.
От него пойдет сметливая линия через какое-то время. Но не сейчас.
– Так вот он каков, великий Долинго.
– Прошло три дня, считая сегодняшний. Где мальчик?
– Что-то здесь ни детей, ни рабов, ни, кстати сказать, путешественников.
– Свободного проезда в Долинго не получает никто, – отвечаю я. – Всех, кого находят у подножия стволов, они используют для размножения, а тех, кого не могут использовать, убивают. От тебя, по крайней мере, есть польза. Полезные люди бывают даже в этом смысле.
– Язви хромого бога с такой логикой! Ты нас всех заложила.
– С тобой, префектом и О’го Королева будет обращаться лучше, чем с наложниками.
– А она подарит каждому из нас дворец, который сама не посещает? – любопытствует Следопыт.
– Всю жизнь, как себя помню, мужчины говорили мне, что это была бы жизнь выше всяческих похвал. И тут приходит Королева Долинго с предложением: «Это всё, что от тебя требуется на всю оставшуюся жизнь». По вашему же мужскому суждению, разве не это должно быть величайшим подарком?
– Я бы предпочел выбор, а не подарок.
– А теперь ты рассуждаешь совсем как женщина. О своих ощущениях ты мне как-нибудь еще расскажешь.
– Я думал, я просто нос.
– Нос, от которого есть определенная польза, остальное же в тебе этому просто противоречит. Когда мы получим мальчика, знай, что так ты поможешь восстановить естественное династическое правление Севера.
– Можно подумать, тебя оно заботит! Ты теперь говоришь как Бунши. А ребенка вы будете использовать, чтобы выманить наружу его, Аеси. Бунши об этом знает?
– Говорить нужно то, что следует знать. А то ученые, я слышала, увлеченно изыскивают новые способы заставить тебя говорить, – отвечаю я и поворачиваюсь уходить.
– Постой, Лунная Ведьма. Еще кое-что. Ты знаешь меня не сказать чтобы хорошо, но достаточно. К тому времени, как я перебью в этой комнате половину охранников, им придется убить меня. Вот мой вопрос: сколько рун тебе понадобится писать каждую ночь, чтобы я перестал за тобой приходить?
Я отворачиваюсь от него к тени. Он внутри камеры, но я единственная, кто чувствует, как створка раздвижной двери передо мной смыкается. Лишь краем глаза, мимолетно, я замечаю, как он дергает головой, как будто кто-то окликает его по имени.
– Мальчик. Он здесь, – говорю я.
Он выкрикивает в мой адрес проклятия, но я оставляю его в комнате, что снаружи. Здесь у двери стоят два охранника, и еще трое напротив у зеленой стены, тускло освещенной факелами. Как раз в этот момент огни факелов начинают тускнеть, затем разгораются снова и опять гаснут.
– Ну вот, опять эта хренота, – бурчит один из охранников.
Тут дверь открывается, захлопывается, затем снова открывается. Врывается охранник, сетуя, что створки камер снова принялись отъезжать, и эта дикая сумятица творится уже всю четверть луны. Снова хлопает дверь, охраннику прямо по пальцу.
– Ну хватит, – теряет терпение один, уходит и возвращается с лестницей, по которой забирается в люк на потолке. Смутно доносятся глухой удар, пощечина, визг, затем ворчание и ругань. Всё это под беспорядочное мерцание факелов, движение створок и хлопанье дверей, которые то открываются, то закрываются, а вместе с ними и одно окно. Затем всё содрогается и замирает.
Входят двое, трое выходят. У вошедших головы скрыты капюшонами, а всё остальное мантиями. Охранники так спешно убираются с их пути, что один врезается в стену. Один из вошедших снимает капюшон, обнажая седые космы. У другого под мантией угадывается подвижный мясистый горб на правом плече. Они закрывают за собой дверь. Слышно, как Следопыт в своей манере посмеивается, подначивает, скабрезничает и умничает, хотя насчет чего, толком не разобрать. Затем что-то сдавливает ему горло, и голос обрывается надолго, может, даже слишком. Настолько, что по кивкам и перешептываниям охранников я догадываюсь, что это может быть. Затем он оживает снова, вначале в виде бормотания и сдавленных криков в кляп, размазывая слова, которые он пытается произнести, а после – безудержный вой, всё шире и громче. Вопль переходит в кашель, тот – в пронзительный рев, будто кто-то отрезал ему ногу без опиума. Рев растет и ширится, разносясь по всему коридору, и исчезает в сумраке, а он всё еще сорванно вопит. Одному из охранников становится дурно и его выташнивает.
– Мвалиганза, пятое дерево. Мы придем туда вместе с другими. Они обосновались в помещении старой аптекарской, – говорит, уходя, первый ученый.
Появляется второй, обнаженный до пояса. Его белая кожа тонка настолько, что видны кровеносные сосуды, перекачивающие кровь. Он идет вслед за первым, когда из-за двери проскальзывает обрубок плоти. Охранник подскакивает. Обрубок похож на заднюю часть свиной туши. Он воет и визжит, пуча единственный глаз не на голове, а на шишковатом наросте с вечно открытым ртом, откуда на пол стекают слюни. Подволакивая длинные костлявые руки, он, всё еще крича, хватает ученого, взбирается к нему на пояс и вползает вверх по спине, после чего одна из его рук обхватывает его талию, исчезая в складках кожи, а другая рука когтит ему грудь. Видеть такое я не могу и не желаю. Горб вновь взгромождается ученому на правое плечо, которое тот прикрывает одеждой, и уходит.
– Мвалиганза! Сейчас же! – кричу я. Снаружи бегут солдаты, числом около тридцати. Не торопится только Венин.
– Ни в этом мире, ни в другом я ни за что не приму твою сторону, – цедит он.
– Далеко ты всё равно не уйдешь, – говорю я.
– Если ты не сдохнешь, – говорит мне он.
Небесным фургоном в Мвалиганзу прямиком не попасть. Надо сначала в Мунгунгу, пересесть на другой, что идет в Кору, а уже оттуда – на единственный, что уходит. Фургон уже почти отходит от Мкоры, когда несколькими этажами ниже, на большой открытой площади мы видим это. Взрыв бурого цвета, как будто что-то упало на муравейник, заставляя его разбежаться.
– Что это? – выкрикивает один из охранников.
Мы находимся по меньшей мере на десяток этажей выше. А внизу
– Рабы? – слышен чей-то взволнованный голос.
– Рабы! – кричат в ответ.
– Какие рабы? – переспрашивает еще кто-то.
Между тем они наводняют площадь, топча всех и вся. Восстание рабов. Они захлестывают Мкору подобно наводнению, шокируя и сбивая с толку солдат. Никто так и не вник, отчего заедало стулья, почему хлопали двери, а у Следопыта мальчик сиганул с лестницы. То, что опахало отказывалось махать, было рабом, отказывающимся приводить его в движение, а то, что отказалась наполняться водой ванна, было рабом, отказавшимся ее наполнять. Честно сказать, я ни о чем таком даже не думала. Солдаты кричат и понукают, чтобы фургон двигался быстрее, не задумываясь, что и его тянут рабы. Наконец в нескольких шагах от причала он замирает. Мы выбиваем входные двери и спрыгиваем в реку. Какой-то солдат благодарит богов, что здесь неглубоко. С причала мы оглядываемся на Мкору, где рабы так и продолжают врываться в двери словно поток. Землю под ногами сотрясает еще один взрыв. Теперь в Мвалиганзе.
– Действуйте как приказано! – кричу я.
А сама не могу отвести глаза от зрелища. Восстание рабов… Я пытаюсь отсечь то, что во мне вскипает, точнее, заполоняет меня. Все эти королевские дворы, Короли, Сестры Королей и Королевы. Нескончаемые вереницы тел, нанизанных на колья по одному лишь слову монарха. Всё это воспринимается как продолжение некоего пути. Даже ненавидя, я это принимаю; уживаюсь и мирюсь, хотя и кляну судьбу. Приходит шок, но он не вытесняет стыд. Восстание. Ниспровержение устоев. Мы страдаем, выживаем, превозмогаем. Все мы не пытаемся ничего осмыслить; мы восстаем. Идем на бунт. Я словно прихожу в себя.
– Вперед!
Мы у дверей дома старой аптекарской. Она открыта, скорее всего, потому, что ни один раб ее не запирает. Я не разбираюсь в тактике солдат, а они не знают, как им подчиняться приказам любой женщины, кроме своей Королевы. А еще всё это пустячное церемониальное оружие для людей, которым никогда не приходилось сражаться ни на одной войне, эти чертовы золоченые пики. Два шага вперед, и перед третьим мой ветер – не ветер – отталкивает их назад. Позади нас толпа рабов, презревших устои и границы; они катят волной, накрывая и разрывая в клочья орущих благонравных обывателей. Я представляю себе мятежников, прущих в ослеплении как от солнечного удара; заряжающих себя ненавистью, если не помогает сила. Солдаты подскакивают при каждом взрыве, каждом крике, при каждом стуке и каждой встряске. Некоторые пускаются наутек.