Марлон Джеймс – Черный Леопард, Рыжий Волк (страница 19)
– Я уже прошел мимо этого.
– Но это все равно сидит в твоем сердце. Люди убили твоего отца и брата, и все ж гнев ты держишь на свою же собственную семью.
– Я здорово устал от людей, пытающихся прочитать меня.
– Тогда перестань разматываться перед ними, словно свиток.
– Я один.
– Спасибо богам, иначе брат твой был бы тебе дядей.
– Я не то имел в виду.
– Знаю, что ты имел в виду. Ты один. Только от этого душу твою корежит одиночество. У нас такое не в обычае. Учись не нуждаться в людях.
Я учуял хижины у нас над головами.
– Тебе как больше сношаться нравится, как мужчине или как зверю? – произнес я. Он улыбнулся. Выглядело это еще чуднее, чем его смех.
– Есть сольца́ в этом вопросе!
Я согласно кивнул.
– Ты питаешь чувство к Асани, – сказал он.
– Почему ему имя такое дали – Асани?
– Мне нравится, когда его грудь на моей груди, его губы на моей шее, нравится смотреть, как он радуется мне. Ему нравится, когда мой хвост бьется о его лицо.
– Он к тебе с любовью, а ты к нему?
– Нет, гляньте на маленькую девочку, задающую девчоночьи вопросы!
– Так ответь.
– Я о любви понятия не имею. Я понимаю голод, страх и жару. Я понимал, когда горячая кровь брызгала мне в пасть, когда я прокусывал тело свежей добычи. Асани, он был просто человеком, забредшим на мою территорию, кого я вполне мог и убить. Но он нашел меня в ночь с красной луной.
– Не понимаю.
– И не поймешь. Кстати, о территории. – Он пошел от одного дерева к другому и мочился на землю, метя ее. Подошел к дереву, что вело нас вверх, и обмочил комель. – Гиены.
Я вздрогнул:
– Гиены идут?
– Гиены уже тут. Следят за нами издали. Ты бы не смог… Нет, ты их запаха не знаешь. Они знают, кто живет тут вверху на этом дереве. Так у тебя так же? Стоит узнать запах, как можешь следовать за ним повсюду?
– Да.
– Меня?
– Да.
– И на какую даль?
– Мог бы прямо сейчас с закрытыми глазами найти своего деда, даже если он в семи-восьми днях пути. И любую из его трех дрючек, в том числе и ту, что в другой город переехала. Иногда запахов так много, что разум у меня сбой дает, во тьму уходит и возвращается со всем разом, будто я просыпаюсь среди городской площади, а все орут на меня на языке, какого я не знаю. Когда я молодым был, так приходилось нос прикрывать: едва не до смерти мучился, когда они орали слишком громко. До сих пор иногда крышу сносит.
Леопард долго смотрел на меня. Я смотрел в сторону на светящиеся во тьме сорняки и старался распознать, как они выглядят. Когда я вновь повернулся к нему, он по-прежнему смотрел на меня.
– А незнакомые тебе запахи? – спросил он.
– Бздех вполне может и цветок выпустить.
Третья история.
Ночь потребовалась мне, чтоб понять, что мы уже две луны как тут.
– Десять и еще семь лет я обучалась во время
Я забрался в самую маленькую хижину: в то и каждое утро я чувствовал ее зов. Дымчушка взлетела по моим ногам и груди и уселась на голове. Колобок попрыгивал у меня в ногах. Сангома играла с белыми бусами, которые за три ночи до этого схоронила в красной грязи. Я заметил, что она больше не давала грудь малышу. Малыш упрямо с разбегу бухался в стену, отходил назад, бросался к стене – снова и снова, а она не останавливала его. Накануне Сангома известила меня, что Леопард поведет меня учиться стрелять из лука. Я только то и узнал, что очень здорово умею бросать топорик. Даже два разом.
– Десять и еще семь лет непорочности, самоуничижения себя самой перед предками я постигала прорицание и искусство наставницы, которую я звала
– Я не…
– Скромен, верно. Это-то ясно, мальчик. Еще ты и нетерпелив, не умен и даже не очень-то силен.
– И все ж вы с Кавой и Леопардом затащили сюда этого никчемного мальчика. Мне уйти?
Я повернулся, чтобы уйти.
– Нет!
Получилось у нее громче, чем она хотела, – и мы оба это понимали.
– Делай, как хочешь. Ступай назад к своему деду, представляющемуся твоим отцом, – произнесла она.
– Чего ты хочешь, ведь… Сангома?
Она кивнула малому с длинными ногами. Он пошел в дальний угол комнаты и вернулся с подносом из плетеного бамбука.
– Во время моего
– Тогда закрывай глаза.
– Тебе нужно уважать своих старших.
– Буду, когда встречу старших, кого смогу уважать.
Она рассмеялась:
– Столько много всякой всячины выходит из твоей дыры спереди, что стоит ли удивляться, как много лезет тебе в ту, что сзади.
У нее не было намерения доводить меня до обиды. Или слушать меня, или ловить мой запах. Или сообщать новости о луносветлом малом или Леопарде. Ни на единое мгновение.
– Чего ты хочешь?
– Взгляни на эти кости. Я бросаю их каждую ночь вот уже луну и еще двадцать ночей, и всякий раз они ложатся одинаково. Первой падает кость гиены, а значит, мне следует ждать охотника. И вора. Сразу после первой ночи, как ты пришел.
– Это уведомление меня опередило.
– Зачем во благо дается зрение? Я знаю двоих, кто мог воспользоваться им получше тебя.
– Женщина…
– Я ничуть не закончила. Воспользуйся носом, какой тебе боги даровали, или в следующий раз ты гадюки не заметишь.
– Тебе нужен мой нюх?
– Мне нужен малец. Уже семь ночей как он пропал. Кости говорят мне, только я думала, что ни один малец не убежит далеко от доброй пищи.
– Доброе – это не…
– Не перечь мне, мальчик. Он перестал верить, как ребенок, перестал верить тому, что я твердила ему в течение всех этих лун. Воровкой детей назвал он меня! Увы, так уж повелось: какой ребенок захочет знать, что его собственная мать бросила его на съедение диким псам? Назвал он меня воровкой детей, потом ушел искать свою маму. Даже ударил меня, когда я встала на его пути. Дети мои были слишком потрясены, не то и вправду убили бы его. Он спрыгнул с дерева и побежал на юг.
Я оглянулся. Понял: кое-кто из этих детей мог бы убить меня, глазом не моргнув.
– Ты получишь мальца обратно.