Маркос Чикот – Убить Пифагора (страница 72)

Кто знает, сможет ли Акенон остановить Главка после того, как Крисипп заговорит. С тех пор как они прибыли во дворец, сибарит вел себя с подчеркнутым радушием, но в его взгляде поблескивала та же самая искра безумия, как и в тот момент, когда он отдал приказ Борею убивать и пытать своих слуг.

Главк сделал еще один шаг вперед, собираясь броситься на жертву.

«Как мне все это надоело», — подумал Акенон. Хотелось верить, что они наконец-то близки к поимке убийцы. Нужно сразу же уйти в отставку, вести спокойную жизнь в Карфагене и больше не видеть ни пыток, ни убийств.

Ему вспомнилась Ариадна, но звук удара отвлек его от этих мыслей. Он привстал и подался вперед, пытаясь разглядеть происходящее. Главк стоял спиной к нему и прикрывал собой Крисиппа. Сибарит осыпал пленника пощечинами. Затем схватил за волосы и попытался засунуть раскаленное железо в рот.

Крисипп с ужасом наблюдал, как Главк вытаскивал вертела, чтобы проверить их температуру. Наконец настал момент, когда железо покраснело, он повернулся к Крисиппу и начал приближаться. До этого сибарит вел себя как щедрый хозяин, извиняющийся за невольно причиненные неприятности. Однако сейчас он уже не притворялся. Его лицо излучало ярость, острейшее желание причинить Крисиппу боль.

На поле боя Крисипп никогда не вел себя как трус, но сейчас чувствовал, что от ужаса вот-вот потеряет сознание. Взгляд затуманился, образы плыли перед глазами, голова упала на грудь.

«Держись!» — закричал голос внутри.

Если он немедленно что-то не сделает, все пропало. Он чувствовал, что сибарит будет весьма изобретателен, чтобы продлить его страдания, не позволяя при этом умереть. Главк уже проделал половину пути, еще несколько шагов — и он начнет выжигать лицо, шею, возможно, даже глаза.

На грани обморока Крисипп наклонил голову и ухватился губами за край туники.

«О, доблестный Арес, укрепи мою волю», — взмолился он.

Губы ощутили в ткани уплотнение. Он сжал маленький комок зубами и разорвал ткань. Содержимое попало на язык, и Крисипп поспешил его проглотить.

«Готово», — подумал он.

Прижимая голову к груди, он заметил, что ноги Главка исчезли из поля зрения. Но это было уже неважно. Он чувствовал, как язык дергается, горло сжимается, словно чья-то длань сдавливает его изнутри. Дышать стало тяжело. Пытаясь сделать вдох, он издал свист, который через мгновение превратился в мучительный стон. По судорожным сокращениям мышц его шеи Главк, должно быть, понял, что происходит. Он мигом преодолел разделявшее их расстояние и бросился на Крисиппа с кулаками, заставляя выплюнуть яд. Слишком поздно. Он снова ударил его, завизжав от ярости. Крисипп едва его замечал, сосредоточившись на непостижимой реальности того, что вот-вот случится: он умрет и таким образом спасет своего господина и учителя.

— Плюнь! Плюнь сейчас же!

Сибарит схватил его за волосы и поднял голову.

— Плюнь, я сказал!

Увидев, что челюсти и губы Крисиппа сведены судорогой, Главк попытался сунуть ему в рот раскаленный вертел, чтобы с помощью него открыть челюсти. Вертел стукнулся о зубы, раздалось шипение.

— Стой!

Акенон схватил Главка за руку. Железо упало на пол. Привязанный к стулу Крисипп откинул голову, изо рта показалась белая пена. Охранник набросился на Акенона. Тот высвободился и обеими руками схватил голову Крисиппа.

«Корень белой мандрагоры», — подумал он.

Симптомы безошибочны: этот же яд убил Клеоменида и Даарука.

— Говори, где он!

Обожженные губы судорожно сжались, как будто Крисипп хотел что-то сказать. Акенон в отчаянии пытался разобрать хотя бы слово. Секунду спустя сквозь пену, предвещавшую неминуемую смерть, уста умирающего сумели передать последнее послание.

В предсмертной гримасе на обожженных губах обозначилась победная улыбка.

Глава 90

11 июля 510 года до н. э

Запершись у себя в комнате, Аристомах исследовал метод, с помощью которого человек в маске рассчитывал приближения к показателю. Его щуплое тело нависло над пергаментами, так что со стороны казалось, он вот-вот на них упадет. Провел рукой по взъерошенным седым волосам. Положив руку на стол, заметил, что она дрожит. Как это часто случалось, его раздражало, что он не в силах контролировать этот внешний признак робкого характера.

Он изучал свитки уже несколько дней и пребывал под сильнейшим впечатлением. И не только из-за открытий, сделанных таинственным человеком в маске, но и из-за будущих открытий, которые сулил изобретенный им метод. Сейчас он изучал извлечение квадратного корня из двух [35]. Он ни разу не видел ничего подобного, и это его восхищало и одновременно тревожило.

«Это… это потрясающе», — бормотал он.

Процедура поражала как действенностью, так и простотой. Аристомах исходил из обыкновенной дроби, которая представляла собой приближение к корню из двух: 7/5. Затем перевернул дробь, превратив в обратную (5/7) и умножил на два (10/7). Полученная дробь была еще одним приближением к корню; Аристомах полагал, что лучшим результатом будет промежуточная точка между двумя приближениями, и он находил полусумму. Получив результат, повторил процесс [36]. Метод прост: удвоить обратную дробь и найти полусумму. Результат потрясает.

Аристомах снова и снова просматривал каждый элемент свитков, стремясь постичь обширные знания, которые они в себе заключали, а заодно найти в них какие-либо следы врага. После того как он подвел Пифагора дважды подряд, ему хотелось что-то для него сделать. Первый раз он неблаговидно поступил, когда умер Орест. Кто-то должен был отправиться в Совет в качестве главы братства, пока Пифагор не вернется из Неаполиса. Аристомаху предстояло зачитать обращение, но после нападок Килона он засел в общине, оставив Милона одного.

Второй проступок он свершил, когда готовилась экспедиция в Сибарис, где Главк должен был открыть им метод нахождения показателя. «Я был слаб и труслив», — терзался Аристомах. Вместо Эвандра надлежало отправиться ему самому, он был великим учителем, наделенным выдающимися математическими способностями, уступавшими лишь самому Пифагору.

«А теперь я уступаю еще и человеку в маске», — откровенно признавал он.

Он погрузился в свитки в надежде отыскать хоть какую-то зацепку, хоть какой-то намек на то, кто сумел рассчитать подобное чудо. Он чувствовал, что в свитках заключено гораздо больше, чем то, что он видит, и даже используя все свои дарования, он лишь скользит по поверхности.

Его желание помочь Пифагору проявлялось в горячей признательности, которую он испытывал к учителю. Ему не приходило в голову метить в преемники. Он и так лишился сна, думая о нынешней идее Пифагора — создать синклит преемников, где он будет отвечать за научную работу.

Он еще раз внимательно просмотрел операции с дробями, чтобы вычислить корень из двух.

«Сколько шагов понадобится сделать с этой процедурой, чтобы достичь результата деления, точно показывающего корень?»

Кто-то постучал в дверь, прервав размышления Аристомаха. Он поднял голову, сомневаясь, что действительно что-то слышал.

Удары повторились.

Он вскочил так порывисто, что хрустнули суставы и на лице его изобразилась гримаса боли. Потер колено, затем медленно подошел к двери. За ней стоял один из его учеников, держа что-то в руке.

— Учитель Аристомах, получено послание для тебя.

Аристомах брезгливо протянул руку. Это был холщовый сверток, перевязанный веревкой. Снаружи не было никаких внешних знаков, указывающих на его происхождение.

— Не знаешь, кто его прислал?

— Нет, учитель. Я спросил у гонца, но, похоже, его передали анонимно.

Аристомах с подозрением посмотрел на сверток, пытаясь угадать его содержимое.

— Спасибо, — пробормотал он, закрывая дверь.

Положил сверток на стол и разрезал веревку.

Развернув ткань, он увидел сложенный пополам пергамент. Некоторое время он рассматривал его, не прикасаясь. Внезапно ему показалось, что температура в комнате упала на несколько градусов и за его спиной кто-то стоит. Он быстро оглянулся через плечо.

Нет, кроме него, в комнате никого не было.

«Это всего лишь пергамент», — упрекнул он себя.

Первое, что он увидел, разворачивая свиток, был пентакль. Символ, использовавшийся пифагорейцами для приветствия и опознания своих, успокоил Аристомаха. А он-то думал…

Но что это? Пентакль перевернут и обращен острием к тексту. Дыхание Аристомаха ускорилось, он начал читать, а руки мелко задрожали:

«Брат Аристомах, я рад снова приветствовать тебя».

Его пронзила уверенность в том, что письмо принадлежит человеку в маске, мало того, он с ним знаком. Взгляд затуманился, и ему пришлось схватиться за край стола. Его разум кипел, лихорадочно отыскивая воспоминания об этом человеке: это был некто, с кем он вел сердечные разговоры и чье могущество в ту пору еще не раскрылось с той силой, которая проявилась позже. Это был кто-то…

Он заставил себя продолжить чтение:

«Наверняка тебе интересно, сколько действий нужно сделать в моей процедуре приближения к корню из двух».

Аристомах заглушил крик и уронил пергамент, словно тот обжег ему руку. Он слышал, как смех прокатился эхом, и заозирался по сторонам. Во имя Пифагора и Аполлона, как могло в письме говориться о том, о чем он думал в момент его получения? Он вскочил со стула и прошелся от стены к стене, зубы его отбивали дробь.