Маркос Чикот – Убить Пифагора (страница 105)

Лицо Акенона исказилось от боли. Даарук удовлетворенно посмотрел на него, затем продолжил свой путь, оскалив зубы в зловещей улыбке.

Акенон застонал.

«Эвандр. Гиппокреонт. Милон…»

Горькие слезы стекали по окровавленному лицу.

Даарук вернулся за новыми мешками. Он говорил, не останавливаясь:

— На следующий день после твоего ареста Борей поймал Ариадну. Я держал ее взаперти в другом убежище… — На мгновение он замолчал, пытаясь поднять тяжелые мешки. — Зато сегодня утром шепнул Борею, что он может делать с ней все, что захочет.

Он стоял перед пленником, стараясь поймать его взгляд. Глаза Акенона были закрыты, в сжатых челюстях играли желваки. Даарук удовлетворенно хрюкнул и отошел, заканчивая фразу:

— Судя по тому, как он на нее смотрел, первым делом он ее жестоко изнасиловал.

Он умолк, чтобы последние слова звенели в ушах Акенона, и вышел. Солнце клонилось к горизонту, вокруг все было спокойно. Он приторочил мешки к седельным сумкам ближайшего мула, вернулся в подземелье и прошагал мимо Акенона. Достал еще два мешка и вышел, не говоря ни слова.

Он возвращался за мешками несколько раз, всякий раз молча, пока не выбился из сил и не уселся на пол перед пленником.

— Сейчас загружу второго из четырех мулов. — Он сделал паузу, чтобы прийти в себя, и продолжил свой зловещий шепот: — Когда все четыре будут погружены, настанет время прощаться.

Акенон медленно поднял голову. На уцелевшей половине лица появилось выражение смертельной ненависти. Даарук злорадно посмотрел ему в глаза и продолжил:

— Не переживай, Акенон, Ариадна — одна из моих следующих целей, но пока она еще жива.

Он предпочел не осквернять свое торжество ложью: взгляд Акенона сделался умоляющим. Египтянин не сдержал своего обещания защитить братство и поймать убийцу. Он был полностью сломлен, узнав, что Пифагор тяжело ранен, большинство великих учителей мертвы, а убийца разгуливает на свободе и вот-вот прикончит его самого.

Акенон по-прежнему смотрел на него с ненавистью.

— Полагаю, Борей слишком увлекся, насилуя Ариадну, а она воспользовалась удобным случаем и вонзила в него нож или что-то подобное. Одного не понимаю, — задумчиво добавил он, — почему перед смертью он не разорвал ее на куски. — Он пожал плечами и продолжил, словно разделяя с другом снедавшую его печаль: — Ариадна ворвалась в зал Совета, всем разболтала, кто я такой, после чего атмосфера стала, скажем так, несколько напряженной, — прорычал он, словно собственные слова его забавляли. — Я предпочел удалиться, но скоро вернусь.

Он с усилием встал и ухватился за очередные мешки.

— Ариадна меня узнала, когда увидела сквозь маску мои глаза. Ты меня вычислил, и должен признать, в этом ты большой молодец; однако она убила Борея, в то время как ты не нанес ему ни царапины. Разве это не унизительно?

Он презрительно захихикал и вышел. Вскоре вновь появился и продолжил:

— Появление Ариадны в Совете заставило меня ненадолго отложить второй этап моих планов. К счастью, я уже успел осуществить первый этап — покончить с Пифагором и уничтожить братство.

Он взвалил на плечо очередной мешок, но тут же поставил обратно на пол. Поднял руку и потер правое плечо. «Борей перетаскал бы эти мешки в одну минуту», — раздраженно подумал он. Массируя плечо, он продолжал говорить с Акеноном в тоне дружеской беседы.

— Уверен, нам не помешают, — сказал он так, словно Акенона это обрадует. — Ариадна совершила ошибку, заявив всему Совету, что золото хранится в другом убежище. Наверняка весь Кротон кинулся на поиски сокровищ. С другой стороны, я подкупил и обманул столько солдат, что кто-нибудь обязательно помешает меня поймать или поможет сбежать. Да и из Совета я смог убраться лишь потому, что солдаты освободили мне путь. — Он приблизился, теперь его обожженное лицо оказалось рядом с лицом пленника. — Хочу избавить тебя от ложных надежд.

Акенон приоткрыл здоровый глаз и произнес несколько слов.

— Что ты сказал? — спросил Даарук, приблизив ухо к его рту.

— Как ты симулировал свою смерть? — повторил Акенон.

Даарук усмехнулся.

— Очень хорошо, Акенон, отлично, — прошептал он добродушно, и голос его звучал почти искренне. — Пытаешься удовлетворить свое любопытство даже на пороге смерти. Это делает тебе честь. Знание — верная стезя, всегда верная. — Он задумался на пару секунд, прежде чем продолжить. — Вероятно, ты думаешь, что я съел лепешку, отравленную корнем белой мандрагоры.

Акенон нахмурился. Он помнил, как Даарук упал перед ним на пол, как изо рта у него текла пена. Наверное, яд был не в лепешке, а в капсуле, которую прятал Даарук, но он лично отыскал следы яда с помощью особого вещества. Даарук не скрывал, что это был экстракт белой мандрагоры, крайне токсичное вещество, которое в достаточных дозах убивает за нескольких секунд. Даарук должен быть умереть.

— На самом деле, — продолжал Даарук, вытаскивая мешок с золотом, — яд был в куске лепешки, который я прятал в тунике, а в нужный момент достал так, что никто и не заметил. Тот же яд, которым я отравил Клеоменида: я знал, что ты проверишь это первым делом. Будучи уверен, что это одно и то же вещество, ты перестанешь о нем думать. Однако вместе с белой мандрагорой я подготовил мощное противоядие и проглотил оба разом.

Акенон напряг память. Он знал пару отличных противоядий, но это ничего не объясняло. Он сам убедился в том, что у Даарука нет пульса.

Враг гордо улыбнулся.

— Ключ в третьем компоненте — экстракте корня черной мандрагоры. Его действие напоминает белую, но в правильных дозах он вызывает каталепсию. Сердце и дыхание замирают; однако если в течение двух дней ввести противоядие, человек быстро восстанавливается.

Отдельные фрагменты складывались в единую картину. Акенон набрал воздуха в легкие и с усилием прошептал:

— Полагаю, Атма влил тебе в рот противоядие из черной мандрагоры, прежде чем поджечь костер.

Даарук кивнул, внезапно помрачнел и взял еще пару мешков.

— Атма оказала тебе большую услугу, — продолжал Акенон. — Но ты убил его. Почему? Потому что он знал, кто ты?

Бывший великий учитель пересек подземелье и молча вышел. Вернувшись, через силу ответил:

— Да, он слишком много знал, к тому же был слаб. Он бы не выдержал допроса.

— Не то что Крисипп.

— Крисипп выполнил свой долг и покончил с собой, прежде чем меня предать. Он был верным слугой… — Даарук поморщился и чуть слышно добавил: — Однако лучшим рабом, которого только можно себе представить, был Борей. Мне будет очень его не хватать.

Акенон попытался проглотить слюну. Пересохшее, опухшее горло ответило болезненным спазмом, и некоторое время он едва мог дышать.

— Первым ты убил Клеоменида, — начал он. — Ты надеялся, что Пифагор назначит тебя преемником?

Даарук уронил мешки и повернулся к нему, лицо его было искажено. Акенон впервые видел, как тот теряет контроль, и испугался, что он убьет его прямо сейчас.

— Я был единственным преемником Пифагора! — Шепчущий голос Даарука стал более хриплым и напряженным, чем прежде. — Слепота этого величайшего глупца обрекла их всех на смерть!

Даарук разжал кулаки и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Затем прищурился и обратил к Акенону ненавидящее лицо, по которому расплылась дьявольская улыбка.

«Ты тоже умрешь из-за Пифагора», — подумал он.

Поднял с пола мешки и вышел прочь. Когда он вернулся, на его лице виднелась обычная и холодная усмешка.

— Как ты успел убедиться, мои таланты значительно превышают возможности любого великого учителя, включая самого Пифагора. Однако он не сумел оценить мои достоинства и решил назначить преемником Клеоменида. Я прочитал это в его взгляде. — Он кивнул в сторону Акенона, признавая, что тот был прав, задав свой вопрос. — Вот почему я приказал Атме отравить чашу, из которой должен был пить Клеоменид.

— Так значит, всему виной — месть?

Даарук презрительно фыркнул:

— Ты слишком узко мыслишь, любезный Акенон.

Он вышел из подвала и приторочил золото к седельным сумкам второго мула. Больше животное не потянет, пора переходить к третьему. Он подвел его к двери, чтобы сэкономить силы, таская мешки, затем посмотрел на небо. Солнце исчезло, хотя было еще довольно светло.

«Месть…» — задумчиво повторил он.

Он вспомнил свои первые годы в братстве. Тогда он восхищался Пифагором и с готовностью посвящал учебе все свое время. Побил все рекорды, перескакивая с одной ступени на другую, но когда достиг статуса великого учителя, начал утаивать свои открытия, придя к выводу, что отдает гораздо больше, чем получает. Его товарищи ничего ему не давали, да и сам Пифагор больше не открывал ему свои тайны, бережно сохраняя их для того, кто станет преемником.

«Я всегда считал, что им буду я», — подумал он, углубившись в прошлое. Он сделал усилие, чтобы сдержать вновь охватившую его ярость. Выбор Пифагора казался ему унизительным, хотя в глубине души он был к нему готов. Пифагор понимал, что Даарук — самый способный ученик, но, возможно, догадывался и о том, что он давно уже скрывает свои достижения; и, конечно же, понимал, что ученик не разделяет его способ руководства.

«Пифагор всегда был слабаком», — презрительно подумал Даарук.

Сдержанность и сердечность отличные подспорья для поисков политической поддержки, но их время прошло. Братство должно было железным кулаком удерживать правительства, на которые оказывало влияние, уничтожать противоборствующие группы и подавлять всякое вольнодумство. Объединить армии разных городов и стремительно разрастаться, усиливая военную мощь благодаря силе учения. Братство могло стать основой великого царства. «Моего великого царства», — добавил Даарук. Если же братству это не по силам, оно должно исчезнуть с лица земли, чтобы не помешать его восхождению к вершинам власти над новым миром.