Марко Лис – Космос Декстера. Книга IV (страница 36)
Глава 18
После кошмарного «вываливания» из гиперпространства, когда дрожь в корпусе «Церы» начала стихать, а хаотичное мигание аварийных огней стало более упорядоченным, пришло осознание — мы выжили.
Но это знание не принесло ни капли радости. На мостике по-прежнему царила гнетущая, могильная тишина. Каждый из нас, словно оглушенный ударом, пытался осмыслить тот ужас, который мы только что пережили, то мимолетное касание небытия, которое едва не стало для нас последним.
Хотчкис, с посеревшим лицом, словно каменный, неверяще ощупывал свою челюсть. Его пальцы скользили по кровоточащим деснам, выплевывая на пол мостика мелкие, острые осколки зубов и крошку эмали.
Я машинально провел языком по своим зубам, испытывая легкое облегчение — все на месте, целы и невредимы. Фло, бледный как полотно, сидел в своем кресле, монотонно раскачиваясь из стороны в сторону, словно сломанная марионетка, не издавая ни единого звука. А Ниамея безжизненно лежала лицом на мерцающей приборной панели. Её руки безвольно свисали по бокам кресла, и лишь едва заметное движение груди свидетельствовало о том, что девушка всё ещё оставалась жива.
Затем мой взгляд случайно упал на собственные руки, и я замер от странного зрелища. Сквозь бледную кожу отчетливо просвечивалась сеть вен, но вместо привычного синеватого оттенка они казались иссиня-черными, словно под моей кожей пролегли чернильные ручейки. Примечательно, что у остальных членов экипажа я не наблюдал подобного эффекта.
Несколько раз я сжал и разжал кулак, прислушиваясь к своим ощущениям. Никакой боли, никакого дискомфорта — лишь странный, пугающий цвет. Затем я согнул руку в локте, совершил несколько круговых движений плечом, исследуя подвижность суставов. Результат был тот же — полная функциональность, но этот неестественный, зловещий оттенок вен… Я провел пальцами по коже, ощущая гладкую поверхность, под которой пульсировала чужая чернота. Пришел к странному выводу — все в порядке, если не обращать внимания на этот новый, пугающий цвет и чрезмерный контраст, словно кто-то нанёс на мне чёрные татуировки.
Забавно, несмотря на нарастающее чувство внутреннего ужаса, я не испытывал паники. Меня окутало странное, почти болезненное состояние апатии. Мир вокруг словно потерял краски и остроту, превратившись в размытую, безжизненную картину. Судя по отсутствию какой-либо активности у остальных, их накрыло такое же парализующее чувство. Никто не спешил заговорить с другими, никто не пытался покинуть свое кресло. Даже предохранительные ремни до сих пор оставались застегнутыми, словно удерживая нас в этом состоянии оцепенения.
Внезапно, словно прорвав плотную завесу апатии, пришло осознание: ведь на корабле, помимо нас, были и другие люди — корпоративные безопасники, бывшие пленники охотников за головами, а также рабочие и дети с сопровождающими. Инстинктивно я повернул руку так, чтобы видеть дисплей своего браслетного коммуникатора. Связь присутствовала — соответствующий значок слабо светился зеленым. Но ни от кого не поступало никаких сообщений.
«Наверное, их тоже ментально припечатало этой чертовой встряской», — вяло промелькнула первая мысль. А следом, холодным и безжалостным лезвием, пронзила вторая. — «Или они все умерли».
Про себя я снова отметил странное отсутствие эмоциональной реакции на эту ужасающую мысль. Сейчас я бы воспринял их смерть совершенно спокойно, с каким-то отстраненным безразличием. Словно это было обычное дело, и люди на нашем корабле умирали едва ли не по расписанию.
Слегка скосив взгляд на основной дисплей, я увидел мерцающее аварийное уведомление о множественных критических ошибках. Похоже, почти все системы корабля на время отключились, активировав автоматические протоколы диагностики состояния после столь жесткого выхода из подпространства. На половине дисплея монотонно отображался отчет о ходе диагностики, отсчитывающий время до ее завершения, после которого управление системами должно было вновь стать доступным.
И снова — ни капли паники, лишь безучастное наблюдение за происходящим.
Не уверен, сколько прошло времени, прежде чем я с трудом вывалился из своего кресла. Вроде бы и смотрел на время, пока машинально копался в интерфейсе браслетного коммуникатора, и даже какие-то цифры мелькали перед глазами, но разум отчего-то отказывался обрабатывать эту информацию, словно заблокированный каким-то невидимым барьером.
Вторым поднялся на ноги Хотчкис. При этом он не переставал совершать странные жевательные движения, словно пережевывая невидимую субстанцию. Его взгляд был мутным и рассеянным. Он уставился на меня, словно только что впервые увидел, не меньше минуты глазел, не моргая, прежде чем медленно кивнул, вроде как неуклюже приветствуя меня. Затем он расставил ноги чуть шире и принялся выполнять какой-то странный комплекс легких упражнений — медленные наклоны, осторожные повороты корпуса, в основном на растяжку, словно пытаясь размять затекшее и ноющее тело.
Немного подумав, я тоже решил, что и мне не помешает какая-нибудь активность. Может, хоть так получится согнать это липкое, не покидающее меня состояние дрёмы. Всего десяток глубоких приседаний с резким выпрыгиванием словно перезапустили какой-то внутренний, давно заглохший мотор. Сердце начало бешено колотиться в груди, голову распирало, будто она вот-вот взорвется. Внезапно пришло четкое, леденящее осознание: если я продолжу, мое тело просто откажет, и я умру. И от этой мысли меня наконец пронзил настоящий, неподдельный страх. Я резко прекратил насиловать свой организм, тяжело дыша и пытаясь унять дрожь в коленях.
Вместе с возвращением страха пришло и волнение за остальной экипаж. Хотчкис, похоже, исцелял сам себя на инстинктах, на глубоко укоренившихся в подсознании рефлексах, вколоченных годами службы в армии. Фло по-прежнему сидел, монотонно покачиваясь, как безвольный болванчик. Поэтому первой я бросился к Ниамее. Девушка дышала — я видел, как медленно поднимается и опускается ее грудь, но я не знал, в каком она состоянии, какие повреждения могла получить.
Осторожно приподняв ее, я облокотил на спинку кресла. Лицо ее было целым, никаких видимых повреждений я не заметил. Правда, на мое появление и прикосновения она никак не отреагировала. Руки продолжали безвольно свисать по бокам, а из широко открытых, неподвижных глаз медленно текли беззвучные слезы.
Главное, что жива.
Все остальное, как я наивно полагал, обратимо и поправимо. Я ведь оклемался. И Хотчкис тоже — уже тихонько матерился себе под нос, с удивлением и какой-то звериной настороженностью осматриваясь по сторонам.
Снова включив браслетный коммуникатор, я набрал доктора Блюма. Старик не ответил. Я набрал еще раз, и только после этого меня пронзило чувство собственной тупости.
Скорее всего, доктор сейчас тоже сидел где-нибудь, погруженный в свою посттравматическую апатию, и плевал с высокой горы на какого-то Декстера, назойливо звонившего ему. А может, он даже не взглянул на свой браском, потому что сейчас ему было абсолютно всё равно на всё вокруг.
Значит, нужно было самому топать ножками в медицинский отсек и пытаться привести доктора в чувство. Как? Хороший вопрос. В голове мелькнуло несколько смутных идей. На мгновение я даже остановился и развернулся обратно к Ниамее, но, увидев ее заплаканное, неподвижное лицо, передумал.
Лучше сначала проверить старика. Может быть, его удастся расшевелить проверенными методами — парой крепких пощечин. Хотя основную надежду я все же возлагал на его неизменный флакон с отвратительно пахнущим лекарством, которым он меня несколько раз поднимал на ноги из состояния, близкого к глубокому нокауту.
Странное, жутковатое чувство — идти по пустым коридорам корабля и не слышать ни единого звука. «Цера» словно вымерла, превратилась в безмолвный призрак. От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок, и я слегка ускорил шаг. А проходя мимо корабельного спортзала, временно переоборудованного под жилье для гражданских, я не удержался и заглянул внутрь.
Не передать словами, какое облегчение я испытал, когда увидел, что все, кто находился внутри, живы. Многие уже полностью пришли в себя, сбросив оцепенение, отстегнулись от своих мест и теперь со слезами на глазах пытались пробудить остальных. Дети, находящиеся в прострации и полном безразличии ко всему происходящему, выглядели немного пугающе.
— Помогите, помогите, пожалуйста! — зареванная мадам Элоис и одна из монахинь заметили меня в дверях.
— Они в порядке, это лишь временное состояние, скоро все очнутся, — попытался я ее успокоить, хотя сам не был до конца в этом уверен. — Я сейчас приведу доктора, и он поможет им быстрее…
— Доктор умер, — раздался у меня за спиной тихий, дрожащий голос.
Я резко обернулся.
— Ой! — отшатнулась от меня Миранда испугавшись моего нового облика с проступающими под кожей чёрными венами. Она держала на руках малышку Нору и беззвучно плакала. А девочка, как и остальные дети, безучастно смотрела куда-то в потолок невидящим взглядом.
— Как умер? — выдавил я из себя, понимая насколько это глупый вопрос.