Марко Феррари – Диктатор, который умер дважды: Невероятная история Антониу Салазара (страница 6)
Салазар размышлял о своем политическом пути, и, пожалуй, чаще всего в его жалком бормотании звучало слово
Он позволил им считать себя частью великой истории Португалии, познакомиться со столицей, учиться в строгих аудиториях университетов Лиссабона и Коимбры, проникнуться культурой и овладеть профессией – а теперь они восстали против привилегий и прочих милостей, которые даровал им народ Генриха Мореплавателя! На деле же доступ к образованию был очень ограниченным и контролировался. Например, жителей Португальского Тимора до 1970 года зачисляли в лузитанские университеты только по два человека в год. «Нельзя ожидать от нас совмещения цивилизаторских действий и деятельности в мировой истории», – открыто заявил диктатор, отмечая, что судить действия Португалии по отношению к колониям должен Бог. «За Анголу, за Мозамбик, за Гвинею! Вперед!» – бормотал он в полубреду. «Великие державы, – сказал он однажды в эфире Emissora Nacional, – должны понять, что единственное решение для Африки – португальское. Остаться там, преодолеть трудный этап. Независимость – дело очень небыстрое. Европе потребовались столетия, чтобы стать сегодняшней Европой. В Африке на это уйдет много времени – возможно, 300 лет. Примитивные народы не могут быстро перейти от одной стадии к другой».
Он хорошо помнил их имена, даже в беспамятстве, казалось, затуманившем его разум. Время от времени он открывал глаза, выступал на воображаемых импровизированных митингах в палате 68 больницы Красного Креста. Затем умолкал, потому что у него в голове крутились списки ПИДЕ. Он хотел знать имена и фамилии тех, за кем следили, кого преследовали, сажали в тюрьму, пытали. Он изучал их одного за другим, рассматривал фотороботы, пытался понять, почему они так упорно придерживались своих идей, – но затем разрывал очередной список, переданный ему Силвой Паишем, директором ПИДЕ. Это были напечатанные на машинке и размноженные на ротаторе страницы, которые почти сразу желтели, а чернила на них выцветали. Ему нравилось гладить отпечатанные слова, не пачкая кончики пальцев. Он словно ласкал лица людей, запечатленных на фотографиях. Еще в 1933 году, в год создания Нового государства, он организовал ПВДЕ (Полицию надзора и защиты государства – Polícia de Vigilância e Defesa do Estado), позже, в 1945 году, преобразованную в ПИДЕ, которая стала его глазами и ушами, – и теперь он мог контролировать каждый вдох и выдох народа. Методы физических и психологических пыток, к которым прибегала ПИДЕ тогда, когда ей вздумается, воспринимались Салазаром как «здоровые психические реакции». Он установил непосредственные отношения с гестапо и пригласил нациста Йозефа Крамера, высокопоставленного эсэсовца, провести специальный курс по пыткам. Капитана Крамера, коменданта концентрационных лагерей Нацвейлер-Штрутгоф, Аушвиц II / Биркенау и Берген-Бельзен, прозвали Бельзенским зверем за жестокость по отношению к заключенным: их безжалостно убивали, а трупы сваливали в кучу. Впрочем, Салазар отвергал некоторые нацистские методы, предпочитая пытки бессонницей или водой.
Перед его глазами открылся целый мир: ему не нужно было путешествовать, не нужно было встречаться с людьми, не нужно было лететь на неустойчивых самолетах или плыть на тихоходных кораблях в далекие края, не нужно было посещать экзотические города с напыщенными названиями вроде Лоренсу-Маркиш или Порту-Амелия (в честь последней португальской королевы), не нужно было бродить по отдаленным колониальным центрам наподобие Макао или Дили. Эти отпечатанные листы рассказывали диктатору о быте каждой улицы, каждой школы, об условиях жизни обитателей колоний и тех, кто, спасаясь от слишком пристального внимания ПИДЕ, бежал в более отдаленные земли, не зная, что и там доносчики, как тень, преследуют их день и ночь. Впрочем, пока не зародились освободительные движения, спецслужбы закрывали глаза на диссидентов, которые влачили жалкое существование на задворках империи. И вот что интересно: когда делегация прибывала из какого-нибудь города Анголы или Мозамбика, из Португальского Тимора или Сан-Томе и Принсипи, Салазар проявлял невероятную осведомленность о местах и людях. Он мог спросить, как поживает сапожник Мануэл, кузнец Луиш, таксист Мариу или преподаватель философии Тереза. В его списке были жители Мадейры и Азорского архипелага. Однажды один адвокат с Мадейры, директор крупной компании, сумел добиться через знакомых аудиенции у Салазара, с которым они вместе учились в Коимбрском университете. Они долго вспоминали юность и товарищей по учебе, живых и мертвых, прославленных или безвестных, а затем адвокат описал ему критическое положение своей компании из-за долгов перед государством. Выслушав, диктатор любезно проводил его до двери – с улыбкой, но в полном молчании. Он вернулся к столу, где лежало досье на его выдающегося соученика, – то есть он заранее прекрасно знал о проблемах однокашника.
Теперь, в полумраке, который окутал его память, пораженную сначала гематомой, а затем кровоизлиянием в мозг, он пытался поговорить с каждым из этих людей, чтобы доказать, что интересы государства важнее каждого совершенного им поступка и каждой нанесенной обиды. Но он не мог – задыхался, потел, хрипел. Таким Салазара увидел Марселу Каэтану, посетивший его 30 сентября в новом звании премьер-министра. Перед Каэтану лежал другой премьер-министр, который «скоро умрет», как он однажды выразился.
Находясь в коме, между жизнью и смертью, Салазар страдал от почечной недостаточности и нарушений метаболизма. Но в больничной палате 68 Салазар был не один. Рядом с ним молилась дона Мария, Вашконселуш Маркеш следил за ним, а доктор Коэлью, который обычно посещал его трижды в день, спасал в случае серьезных кризисов: во время комы их было шесть. Совместно со специалистами Коэлью даже прибегал к дефибрилляции, чтобы купировать приступ наджелудочковой тахикардии. В последние дни октября Салазар пришел в сознание, улыбался и внятно отвечал на вопросы врачей. Дона Мария в углу, накрыв голову вуалью, плакала и целовала четки. Но в ноябре его состояние ухудшилось из-за пароксизмальной тахикардии. Даже самые близкие к диктатору врачи считали его смерть скорой и неминуемой. Вопреки ожиданиям, в конце ноября Салазар поправился настолько, что мог принимать посетителей, – и тогда врачебный совет больницы Красного Креста рекомендовал перевезти пациента в резиденцию Сан-Бенту, как и планировал Совет министров. По странному совпадению, в палате 81 той же больницы находился член Государственного совета и председатель Национальной ассамблеи Мариу де Фигейреду, друг юности Салазара. Они вместе учились в семинарии в Визеу, и Фигейреду, как тень, сопровождал диктатора на протяжении всей его политической карьеры.
В бюллетене от 29 ноября говорилось о том, что Салазару больше не требовались искусственная вентиляция легких и кормление через желудочный зонд: он проводил время, сидя в кресле, отвечая на вопросы врачей, медсестер и постоянных посетителей. Решение было принято: 6 декабря объявили, что Салазар вскоре покинет больницу Красного Креста и отправится в свою резиденцию. Но медицинский бюллетень, выпущенный в тот день, таинственным образом оказался аннулирован. Последнее предложение, в котором говорилось, что в Сан-Бенту Салазара будет обслуживать его личный врач – доктор Коэлью, распорядился вырезать сам президент Республики. Коэлью был этим явно раздосадован, и поэтому больница решила отложить выпуск заключительного медицинского бюллетеня до 13 декабря.
Коэлью несколько раз просил Америку Томаша принять его, чтобы прояснить это недоразумение. Наконец, 10 декабря он вошел в ворота сада Беленского дворца. Президент сухо сообщил ему, что рядом с Салазаром должен находиться доктор Вашконселуш Маркеш. После бюллетеня от 13 декабря, в котором говорилось, что Салазар выйдет из больницы к «концу следующей недели», Коэлью начал получать телефонные звонки от самых разных журналистов, среди которых был также редактор ежедневной газеты Порту
Возвращение в Сан-Бенту
Наконец настало 5 февраля 1969 года – день выписки Салазара из больницы. У его постели находилось 17 медсестер, готовых к ритуалу фотографирования. За время пребывания в больнице Салазара осмотрели 43 медика различных специальностей, а в операции участвовали 13 врачей. Несколькими днями ранее, во время визита Карлуша Ларруде, профессора оториноларингологии медицинского факультета Лиссабонского университета, Салазар, прежде чем показать по просьбе врача язык, в качестве доказательства своего выздоровления заявил со свойственным ему сарказмом: «Я ничего не покажу, у меня короткий язык!» Затем, по окончании визита президента Республики Томаша, Салазар сказал Коэлью: «Он – святой человек». О своей замене на посту председателя Совета министров, столь желанной для самого Томаша, он не знал. По дороге из больницы Красного Креста к Салазару обратился журналист государственного телевидения RTP и спросил его о состоянии здоровья. Диктатор ответил, что ему лучше. Тогда журналист задал второй вопрос: «Что вы думаете о профессоре Марселу Каэтану?» Салазар, не зная о том, что Каэтану занял его место, небрежно ответил: «Это большой политик, но очень амбициозный!» Через три дня после возвращения Салазара домой его близкий друг, кардинал Мануэл Гонсалвиш Сережейра, провел с ним около часа. Выходя из дворца, кардинал рассыпался в восторгах: «Какая разительная перемена! Несомненное выздоровление! Если бы я сам прежде не видел его страданий, я бы не поверил, что он был в столь плачевном состоянии! Мы обсудили текущие проблемы Церкви – он дал мне столько поучительных советов!»