Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга вторая (страница 28)

Вы спросите, не боюсь ли я адского пламени? Но кто, кроме ханжей, сможет с этим пламенем ныне управиться? Полагаясь на свои молитвы, святоши презирают адский жупел, так что страх грядущего наказания не останавливает ни их, ни противников религии — одним словом, безнаказанность, превратившись в привычку, дает свободный выход дурным страстям верующего, тогда как безбожник, постоянно подвергающий себя ограничениям, подчиняется лишь велениям собственного сердца и законам разума; очевидно, безбожник никогда не нарушит эти священные для него правила.

И вот начинается обряд посвящения... Мне бы не хотелось останавливаться на подробностях разыгравшегося в пещере действа... Прежде всего от нас потребовали подчиниться обычаям, укоренившимся в Японии после того, как в ее города проникли голландцы... Но это было только вступление. Символ, почитаемый каждым католиком, священный залог католического культа, выносится перед нами, и, хотя не все христиане относятся к названному предмету с равным благочестием, от нас требуют еще большей жертвы: мы должны были хладнокровно осквернить эти почтенные предметы, так чтобы возврат в лоно христианской Церкви сделался бы для нас совершенно невозможным. Трудно даже себе представить, с какой презрительной отвагой наши новые подруги подавали нам пример, с каким невозмутимым спокойствием подражала их действиям Климентина; вначале я прямо-таки трепетала от страха; тут на меня обрушился целый град насмешек: мне сказали, что грубая материя не способна сообщаться с духовной субстанцией — разве Господь может принимать какую-нибудь материальную форму или пребывать в забвении? Если мы будем поклоняться чему-то материальному, то, по сути дела, уподобимся невежественным идолопоклонникам. Чуточку осмелев, я подчинилась требованиям окружающих и никогда об этом впоследствии не сожалела. То что последовало, напугало меня несколько больше. Если в первом случае мы ограничивались только действиями, то во втором мы вынуждены были говорить. Как вы поняли, я отреклась от христианской веры; о, какие ужасные слова я тогда произносила — смысл их сводился к тому, что я отдавала свою душу и тело во власть дьявола.

Когда с клятвами было покончено, мы спустились в ров, вырытый прямо посреди пещеры. Повергнувшись ниц, мы вторили нашему предводителю, который молил дьявола, чтобы нам всегда сопутствовала удача. По завершении церемонии Бригандос предъявил нам следующие требования: 1) мы не должны отрекаться в будущем от принятой нами веры; 2) мы никому не расскажем об этой церемонии и о действиях, которые могут произойти в дальнейшем; 3) отрекшись от христианства, мы никогда к нему не вернемся; 4) мы оставляем навсегда даже саму мысль о Верховном Существе и отныне поклоняемся только демону; 5) при всяком удобном случае мы обещаем присваивать себе добро ближнего; 6) наконец (что меня несказанно удивило) мы поклялись всегда помогать слабому, если его притесняет сильный, и при любой возможности облегчать несчастья окружающих.

Этим правилам мы обещали следовать.

Церемония завершилась роскошным обедом; за столом царили пристойность и веселье; среди новых друзей, которые ни словом, ни жестом не оскорбляли нашей стыдливости, мы чувствовали себя совершенно спокойно.

Утром мы опять отправились в путь; маршрут наш оставался прежним. Бригандос пообещал нам рассказать об основах и этике цыганской религии, об обычаях и нравах ее приверженцев. Вечером мы расположились на ночлег посреди одинокого острова, поросшего непроходимыми зарослями. Пока женщины готовили ужин, предводитель, желая выполнить недавнее обещание, поведал нам кое-что весьма интересное.

«Болгары, напавшие на Византийскую империю, не удовлетворились захваченными землями, хотя некоторые из завоевателей и остались жить в покоренных провинциях. Большая же часть их, привыкшая к кочевой жизни, повернула к северу и постепенно рассеялась среди лесов Галлии, по течению рек Рейн и Везер; другие же направились в сторону юга и в конце концов добрались до Тахо и Геркулесовых столбов; почти все болгары принадлежали к числу последователей манихейской веры и в странах, где им доводилось останавливаться во время своих постоянных странствий, стремились распространять принципы манихейства. Мы являемся потомками этого народа, и следуем его очищенной религии. Мы верим, что в природе есть некое существо, которое направляет все сущее; однако мы видим, что это существо, признаваемое нами созидателем, творит по преимуществу зло, а не добро, следовательно, поступает жестоко и несправедливо. Вы, кстати говоря, называете подобное существо дьяволом; мы решили последовать здесь вашему примеру. По сути, наш создатель ничем не отличается от вашего. По каким-то странным соображениям вы считаете его добрым, а мы, наоборот, считаем его злым; вы просто не удержались от искушения признать мир творением разумного бога, преисполненного величия и добродетели. В этом вопросе мы оказались в сравнении с вами гораздо мудрее, да, мы признаем, что некое деятельное существо сотворило Вселенную, которая по всем признакам получилась порочной и несовершенной, и потому мы должны считать создателя такой Вселенной обманщиком и жестоким предателем. Молитвы иногда смягчают суровость свирепого творца, но воздавать ему благодарность — пустое дело, так что мы сами созидаем себе добро, не ожидая от этого творца ничего, кроме неприятностей. Мы не заставляли вас отрекаться от бога, вы только признали, что ему не пристало приписывать положительные качества, и, кроме того, осознали, что католические суеверия полностью противоречат предписаниям здравого рассудка и, следовательно, являют собой полнейшую бессмысленность. Вот в чем заключалась суть вчерашней церемонии; как вы видите, мы не отвергаем существования бога, в чем нас обвиняют вероломные враги; вы лишь согласились с нами в том, что несовершенный мир не может быть признан творением совершенного деятеля; совершенный творец — это химера; его существование невозможно среди несовершенства им сотворенного. Теперь я хочу рассказать вам о наших нравах.

Мы позволяем воровать и сожительствовать с кровными родственниками, и это единственные распространенные среди нас проступки, хотя на нас то и дело возводят ложное обвинение в различных преступлениях, о которых мы не имеем ни малейшего представления.

Но разве воровство преступление? Разве природа не установила среди людей имущественное равенство? При появлении на свет мы ничем не отличаемся друг от друга, у всех у нас одинаковые ощущения и потребности, так почему же богач помыкает бедным? На какие божеские или человеческие законы он может сослаться в свое оправдание? Очевидно, собственность — это нарушение установленного порядка. Если сильный подчиняет себе слабого, почему нам не встать на защиту последнего, коль скоро мы чувствуем, что в нашей власти сделать это? Разве мы совершим преступление, если постараемся восстановить естественный порядок вещей? Наши предки, обрушившись с берегов Меотийского болота на соседние богатые провинции и захватив их земли, являлись такими же грабителями, как и мы; подобно нам, они руководствовались вполне понятным желанием восстановить нарушенное равенство: они отняли у богачей излишки и раздали их бедным. Однако болгары, рассеявшись по всему свету, совершили роковую ошибку, и их силы ослабли. Потомки болгар, наученные горьким опытом, решили поступать справедливее и отказались от насилия при перераспределении имуществ. Да, мы считаем страшным злом проливать человеческую кровь и потому ограничиваемся мошенничеством; таким образом, только при помощи ловкости мы исправляем ошибки фортуны.[20]

Мы не выступаем против кровосмешения, а что еще остается делать народу, рассеянному по всему свету, раз уж мы не желаем смешиваться с остальными нациями? Откуда у нас возьмутся жены, если мы не будем жениться на кровных родственницах? Женщин, впрочем, можно и похищать, иногда это у нас случается, но разве насилие не является еще большим злом?

Инцест — человеческое установление, освященное религией. Первобытные люди были вынуждены жениться на ближайших родственницах. Ныне в целом ряде государств кровосмешение дозволяется законами, тогда как в других странах его предпочли запретить.

Само по себе кровосмешение не приносит ни вреда, ни пользы, иной раз оно, впрочем, входит в противоречие с государственными законами, ничуть не нарушая притом общественный договор; семьи, где практикуется кровосмешение, живут дружно, супружеские узы становятся там еще теснее, так что кровосмешение, вероятно, относится к числу подлинных законов природы.

Знайте же, что распущенности нет в одобряемых нами связях между кровными родственниками, по-вашему противоестественных, хотя и допускаемых всеми древними законодателями; несмотря на относительную свободу выбора, у нас приняты кое-какие ограничения: мы даем разрешение на брак лишь в том случае, если пара примерно одного возраста, ведь такой союз, как думается, поощряет сама природа... Никогда еще отец не спал у нас с собственной дочерью, ни один сын пока не осквернил материнского ложа.[21]

Иногда мы, признаюсь вам откровенно, совершаем кое-какие неблаговидные поступки, в частности используем ядовитые лекарственные травы; но таков наш промысел, иначе нам трудно было бы присваивать себе чужое имущество: со злыми людьми, чтобы выжить, приходится быть злыми, ибо в наш развращенный век быть добрым рискованно. Благодаря некоторым тайным знаниям мы умеем напускать порчу на домашних животных: лихоимцы, наживающиеся на перепродаже скота, охотно ссужают нас деньгами; наслав на скотину порчу, мы забираем барыш и безбедно живем на вырученные средства; запомните хорошенько — мы стремимся только к спокойной жизни, это главный из наших законов. Копить несметные богатства не наша забота, заработав немного, мы предпочитаем наслаждаться отдыхом. Когда у нас есть лишнее, мы помогаем нищим. Приведу вам пример неблаговидных поступков другого типа. Из лекарственных трав мы умеем изготовлять очень сильное снотворное средство: если мы хотим похитить у кого-либо приглянувшиеся нам ценности, мы подсыпаем этому человеку в еду усыпляющий порошок, в состав которого входят семена дурмана и мака; но мы пока еще никого не отравили и не сглазили, мы не прибегаем к вредным заклинаниям и не прерываем беременность у женщин. Иной раз мы соглашаемся поворожить, но чем вредит людям это искусство? Посвященные в таинства некромантии, мы можем вызывать перед желающими души усопших: среди предсказателей будущего некроманты, нужно сказать, пользуются наибольшим уважением. Все народы верили в то, что загробные тени иногда навещают нас в дольнем мире, ведь это следует из учения о бессмертии человеческой души.[22] Одиннадцатая книга “Одиссеи” Гомера называется “Некромантия”, потому что в ней Одиссей, дабы посоветоваться с душами мертвых, спускается в царство Аида. В трагедии греческого поэта Эсхила “Персы” перед царицей Атоссой появляется тень Дария, отца Ксеркса; тень эта предупреждает царицу об угрожающих ей несчастьях. Вызывания духов в “Энеиде” и Священном писании известны каждому. Геомантия позволяет нам предсказывать будущее по особенностям земли — этому искусству мы научились у арабов; занимаясь гидромантией, мы используем воду; аэромантия обнимает воздушные явления; пиромантия — это гадание по огню; для леканомантии нужна чаша; хиромантия позволяет предсказывать будущее по ладони; метопоскопия есть не что иное, как исследование человеческого лба; кристалломантия предполагает применение зеркала или какого-нибудь стекла (Кирилл Иерусалимский в своем трактате “О поклонении” рассказывает, что в его время с помощью кристалломантии вызывались души усопших); клеромантия прибегает к помощи жребия; библиомантия открывает грядущее по книжным страницам; при кефаломантии используют ослиный череп; капномантия — это гадание по дыму, а ботаномантия — по лекарственным травам; ихтиомантия обращается к помощи рыб; дактиломантия предсказывает по кольцам.