Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 81)
«Ваши поиски, несмотря на огромные труды, — сказал он мне, — так и не принесли никакого результата. Вероятно, кто-то из местных жителей ввел вас в заблуждение. Да, это мне представляется весьма правдоподобным. Но даже если предположить обратное, велика ли вероятность найти одну женщину среди земель, населенных миллионами людей, куда вы и отправились на поиски? Вы напрасно потеряли все ваши деньги, расстроили здоровье, не добившись притом ни малейшего успеха. Леонора, женщина по сравнению с вами более рассудительная, наверное, поступила проще. Она поняла, что ваша родина — естественное место встречи. Не сомневайтесь, Леонора давно возвратилась во Францию, надеясь когда-нибудь увидеться там с вами».
Я подчинился… Бросившись ниц перед этим божественным человеком, я поклялся следовать его советам.
«Пойдем же, — сказал он, заставив меня подняться с земли, и, как нежный отец, заключил меня в объятия. — Сын мой, пойдем отсюда. Перед разлукой мне хотелось доставить тебе еще одно удовольствие. Следуй за мной».
Заме решил порадовать меня зрелищем морской битвы. На вершине скалы, одиноко вздымавшейся среди волн, был установлен своеобразный трон; на нем восседала облаченная в пышные одеяния прекрасная Зилия. Вокруг трона толпилось множество женщин, составлявших ее свиту. Сто четырехвесельных пирог защищали скалу, и к ней быстро подплывала другая такая же сотня. Нападавшие, по-видимому, намеревались похитить Зилию. Атака велась под руководством Ораи, тогда как его брат возглавлял обороняющиеся суда. По условленному сигналу, вздымая ввысь фонтаны воды, пироги пришли в движение и очень скоро перемешались. Сражение походило на живописную картину баталиста; участники его были храбрыми и проворными. Кое-кто из гребцов все-таки оказался в воде, а часть пирог перевернулась. Наконец защищавший скалу флот сдался. Ораи, одержавший блестящую победу, подобно промелькнувшей в небесах молнии, бросился на вершину скалы, обнял свою очаровательную супругу, поднял ее на руки, бегом вернулся к пироге и в сопровождении всех участников морской битвы возвратился в порт под бурные возгласы одобрения наблюдавших за сражением островитян.
«Он не видел своей жены в течение десяти дней, — сказал мне добрый Заме. — Этот скромный праздник, по моему замыслу, должен был придать встрече супругов остроту ощущений. Наконец-то я могу питать надежду стать дедом».
«Так неужели до сих пор?..» — удивился я.
«К сожалению, — отвечал мне достойный старик, причем на глазах его выступили слезы. — Вы сами видели, как красива наша Зилия, и, тем не менее, мой сын относился к ней крайне равнодушно. Он даже вообще не хотел жениться.
«Но вы продолжали питать надежду?»
«Разумеется, — живо откликнулся Заме. — Я решил взять на вооружение методу Ликурга. Искусственные трудности, приходя на помощь природе, возбуждают воображение, и благодаря им можно пробудить желание, которое при иных обстоятельствах просто не возникает. Хитрость моя увенчалась успехом: вы видели с какой страстью Ораи бросился на приступ. Но если бы первая победа не повлекла за собой другую, если бы мой план провалился, то Зилия и Ораи расстались бы друг с другом еще на два месяца. Да, когда желания мужчины встречают неизменное сопротивление, когда свидания с женщиной постоянно откладываются, страсть приобретает нужную остроту, так что с моей помощью Ораи все равно влюбился бы в Зилию, даже помимо своей воли».
«Но, Заме, может быть, в его сердце какая-нибудь другая…»
«Нет, если бы это было так, неужели ты думаешь, что тогда я отдал бы ее в жены моему сыну? Непреодолимое отвращение к браку и, вероятно, какие-то иные причуды… Разве ты недостаточно изучил природу? И тебе неведома ее капризная непоследовательность? Но Ораи должен исправиться, ведь все препятствия к нормальной жизни отныне устранены. Осталось только получше направить его естественные наклонности, а за действенность моих средств я могу поручиться».
И в кругу собственной семьи, и при управлении подданными философ Заме, как мы теперь видим, стремился воздействовать на человеческую душу, с тем чтобы облагородить своих сограждан, обратить их частные пороки на пользу обществу, внушить им, несмотря на первоначальное сопротивление и различные природные наклонности, пламенную любовь к добродетели. Заме шел к победе постепенно. Иными словами, добро выращивалось им на обильно удобренной злом почве, причем он никогда не прибегал к суровым наказаниям, но пользовался лишь естественными для человека чувствительностью и стремлением к славе.
«Друг мой, настало время расстаться, — сказал мне на следующий день Заме, когда мы подошли к пристани. Я говорю тебе эти слова первым, потому что не хочу слышать их от тебя».
«О почтенный старец, какое ужасное мгновение! Я не могу без волнения даже думать о разлуке, поскольку моя привязанность к вам не знает границ».
«Ты будешь меня вспоминать, — говорил мне этот достойный человек, прижимая меня к своей груди, — порой тебе будет приходить на память, что где-то на краю земли обитает твой верный друг. И ты скажешь тогда: “Я видел народ добрый и чувствительный,
Я поцеловал на прощание моего почтенного друга, но у нас недоставало сил разомкнуть дружеские объятия…
«Послушай, Сенвиль, — обратился ко мне Заме, охваченный каким-то странным воодушевлением, — ты, очевидно, последний француз, которого мне довелось повидать в этой жизни. Мой отец тоже был француз, так что я питаю к твоей нации самые добрые чувства. О мой друг! Ты должен узнать ту тайну, которую я решил открыть тебе лишь перед нашей разлукой. Благодаря глубоким знаниям государственной жизни различных стран мира, а особенно твоей родной страны, меня можно смело считать пророком. Если тщательно изучить какой-нибудь народ, проследить его историческое развитие с тех пор, как он появился впервые на земле, то не составит большого труда предсказать его будущее.
О Сенвиль! На твоей родине готовят великую революцию. Франция устала от преступлений ее правителей, их жестоких поборов, их разврата и творимых ими глупостей; народ, доведенный до отчаяния ужасами деспотизма, вот-вот разобьет цепи рабства. Вновь обретя свободу, эта благородная европейская страна предложит свою почетную помощь всем прочим народам, желающим перенять ее образ правления…
Друг мой, история королевской династии, правящей островом Тамое, скоро завершится. Я не собираюсь назначать сына наследником престола, ибо моему народу более не требуются короли. Да, островитяне ранее нуждались в законодателе, но я исполнил этот долг до конца, а сохранять династию, значит, обрекать народ на рабство. Итак, после моей смерти обитатели нашего блаженного острова превратятся в счастливых граждан свободной республики.
«О мой почтенный друг, я клянусь исполнить ваше желание, — отвечал я ему дрожащим от рыданий голосом. — Наши народы обязательно должны соединиться узами вечной дружбы, ведь они этого достойны».
«Значит, я могу умереть спокойно! — вскричал Заме. — Право же, с этой упоительной надеждой я мирно сойду в могилу. Пойдем, сын мой, пойдем, — продолжал он, увлекая меня в корабельную каюту. — Там мы и попрощаемся друг с другом».
«О Небо! Что я вижу? — воскликнул я, когда увидел покрытый золотыми слитками стол. — Заме, к чему все это? Я и так уже осыпан вашими милостями и даже не знаю, удастся ли мне достойно отблагодарить вас за прежние услуги».
«Ты не вправе препятствовать мне, когда я хочу преподнести тебе подарки от лица жителей Тамое, — отвечал этот человек, способный пробудить к себе самые добрые чувства. — Я хочу, чтобы ты иногда вспоминал о богатствах нашего острова».
«О великий муж!..» — бросился я ниц перед ним; слезы мои оросили его колени, я умолял его забрать назад золото, ведь мне вполне хватало его бескорыстной любви.
«Золото не помешает нам нежно относиться друг к другу, — отвечал Заме, крепко обняв меня на прощание, — на моем месте ты поступил бы точно так же. Пора нам расстаться… Сердце мое надрывается от печали, ты, вероятно, чувствуешь то же самое. Друг мой, вряд ли нам когда-нибудь в будущем предстоит еще раз увидеться, но мы навсегда сохраним в душе чувство взаимной любви. Прощай!»
С этими словами Заме покинул каюту. Я не видел, как он дал сигнал к отплытию. Угнетаемый жестокими душевными страданиями и вместе с тем восхищенный великодушием Заме, я горько плакал в каюте.[77] Решив последовать советам Заме, я приказал плыть обратно по прежнему маршруту. Ветер дул попутный, так что мы вскоре потеряли Тамое из виду.
Щепетильность моя поначалу страдала от того, что я вынужден был везти с собой весомый залог дружбы великодушного Заме. Но затем я вспомнил о том, с каким презрением мудрые островитяне относятся к металлу, весьма ценному в глазах европейца, и моя ранимая совесть, казалось бы, успокоилась, душу мою переполняло теперь чувство глубочайшей признательности к благодетелю, чье имя никогда не изгладится у меня из памяти.