Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 75)

Один из ваших философов заявил: “Этого недостаточно. Надо иметь законы, ведь мы, даже если они и несправедливы, испытываем в них необходимость”. Философ этот применил ничтожнейший софизм, поскольку на самом-то деле мы нуждаемся только в справедливости. Сущность закона исчерпывается справедливостью, а вот насильно навязываемый неправедный закон ведет к тирании».

«Однако совершенно очевидно, о почтенный старец, — позволил я себе возразить Заме, — что преступников, едва обнаружится опасность, которую они представляют для общества, требуется изолировать!»

«Допустим, — отвечал Заме, — но зачем их карать! Наказание следует налагать лишь в меру вменяемости, если человек был способен воздержаться от злодеяния. Но все преступники, подчиняясь непреодолимым верховным законам естества, оказываются виновными помимо собственной воли. Значит, от них надо избавиться, отправив злодеев в изгнание, или же постараться сделать их лучше, заставить принести пользу людям, потерпевшим от преступных действий. Но не бросайте их с крайней бесчеловечностью в эти зачумленные клоаки, где все кругом словно бы поражено гангреной, так что трудно угадать, что сильнее способствует нравственному разложению заключенных: ужасное обращение надзирателей с узниками или же печальный вид товарищей по несчастью, пребывающих в ожесточенной нераскаянности… Убивать преступников нет ни малейшей необходимости: пролитая кровь не заглаживает вину и вместо одного злодеяния мы мгновенно получаем целых два. То, что оскорбляет природу, никогда не может выступать в качестве возмещения убытка.

Если же вы связали гражданина определенными ограничениями, все-таки рассчитывая сохранить его для общества, постарайтесь обратить пристальное внимание на то, чтобы цепи эти не наносили ущерба достоинству. Унижение только растравляет дух человека, из-за чего портится его характер. Люди не в состоянии вынести тяжкий груз презрения: тысячи примеров свидетельствуют о том, что бывшие жертвы закона нарушают его, чтобы отомстить за перенесенное унижение. Кое-кто, движимый отчаянием после испытанной несправедливости, попадает иногда и на эшафот.[74]

Однако же, друг мой, — продолжал этот великий человек, сжимая мои руки, — сколько пришлось преодолеть предрассудков, чтобы прийти к таким мыслям! Сколько химерических мнений пришлось рассеять! Какие нелепые системы требовалось отвергнуть! Какие усилия понадобились на то, чтобы осветить факелом философии принципы управления!.. С каким трудом мы учимся спокойно смотреть на огромное множество поступков, в течение долгого времени считавшихся преступлениями!

О ты, держащий в руке судьбу своих соотечественников, кем бы ты ни являлся — судьей, князем или законодателем, — пользуйся властью, дарованной тебе законом, только затем, чтобы смягчить свойственную ему строгость. Не забывай о том, что земледелец, стремящийся облагородить дикие растения, добивается своей цели одним терпением. Подумай также и о том, что природа ничего не делает напрасно, следовательно, любой живущий на земле человек когда-нибудь окажется полезным. К суровости склоняются лишь те, кто злоупотребляет законом, ведь они, презирая человеческий род, отказываются видеть в чувстве чести единственную узду, которой должно удерживать людей, а в стыде — единственное наказание, которого следует бояться.

Ваши злосчастные законы, неупорядоченные и жестокие, способные только карать, но не исправлять, приносят с собой одно разрушение, ничего не создавая взамен. Они подстрекают к бунту, но не наводят порядок. Трудно надеяться хотя бы на скромный прогресс в науках, служащих познанию человека и управлению обществом, ведь добиться успеха здесь можно лишь после того, как будут открыты средства, помогающие исправлять, но не уничтожать преступника, делать его лучше, и притом не унижать человеческое достоинство.

Вернее всего действовать по моему примеру, теперь вам известному. Постарайтесь сделать так, чтобы преступление не возникало вообще, тогда отпадет надобность и в законах. Перестаньте карать многочисленные заблуждения — разве только выставляйте их в смешном виде, так как они нисколько не вредят обществу, — и законы станут излишними.

“Законы, — писал где-то ваш Монтескьё, — дурное средство для изменения обычаев и привычек: с их помощью нельзя сдержать страсти. Старайтесь приблизить успех с помощью добрых примеров, вознаграждая благонравие”.

К мыслям этого выдающегося человека я бы мог добавить, что вернейшее средство обратить людей к добродетели заключается в том, чтобы заставить их полюбить ее очарование и, главное, осознать ее необходимость. Мало постоянно возглашать красоту добродетели, надо уметь доказывать свою правоту наглядными примерами, убеждающими людей, что они многое потеряют, если откажутся следовать по пути добра. Если вы желаете, чтобы граждане уважительно относились к условностям и ограничениям, утвердившимся в обществе, научите их понимать присущие обществу могущество и силу. Наказаниями здесь ничего не добиться. Соображения, высказанные мною, заставят вас быть крайне осторожными в выборе возмездия тому, кто в чем-нибудь провинится против общества. Ваши нынешние законы, вместо того чтобы воссоединить человека с обществом, или изолируют провинившегося, или лишают его жизни — сплошные крайности… Какая непроходимая и вместе с тем нетерпимая глупость! Сколько времени потребуется на то, чтобы от нее избавиться! Когда же, наконец, ее начнут проклинать?!

Человек гнусный и презренный, внушающий ужас, рожденный лишь затем, чтобы служить палачом нашего рода, страшное чудовище, ты возомнил, будто тюремные цепи и виселицы являются неопровержимыми аргументами, но тогда тебя следует сравнить с безумцем, предавшем огню свой ветхий дом, вместо того чтобы приступить к ремонту. Когда же ты, наконец, перестанешь думать, будто бы в мире нет ничего прекраснее твоих законов с их великолепными результатами? Откажись от несносных предрассудков, ведь из-за них ты без всякой пользы запятнал себя слезами и кровью твоих сограждан. Доверься природе, пусть она поступает по-своему, разве ты когда-нибудь раскаивался в излишнем к ней доверии? Неужели величественный тополь, гордо устремляющий к небу свою вершину, менее красив, чем чахлый кустарник, подстриженный тобой по правилам садового искусства? А дети народов, которых ты называешь дикими? Растущие на свободе, они, когда пробуждается соответствующая потребность, как и все животные, тянутся к груди своей матери. Разве они выглядят менее цветущими, сильными и здоровыми, чем хрупкие дети твоей страны, с первого дня появления на свет чувствующие, что рождены вечно носить цепи?

Чего же ты наконец добился, оскорбляя природу? Если ей удается избежать твоих преград, то все получается прекрасным и величественным. Искусства же, столь тобою ценимые, поощряемые и прославляемые, — эти искусства обретают истинную возвышенность, лишь подражая естественному беспорядку, чему препятствуют твои нелепые действия. Итак, позволь природе продолжать прихотливую игру, не надейся сдержать ее пустыми предписаниями: она все равно их нарушит, как только того потребуют ее собственные законы. И тогда ты, подобно всему тому, что тебя сковывает, станешь жалкой игрушкой, полностью зависящей от мудрых прихотей природы».

«Великий человек! — вскричал я в порыве энтузиазма. — Весь мир должен быть освещен светом вашего разума. Счастливы, стократ счастливы граждане этого острова, но в тысячу раз благословеннее будут законодатели, сумеющие вам подражать! Платон совершенно верно заметил: “Государства не станут образцами благополучия до тех пор, пока не будут иметь в качестве правителей философов, а правители не превратятся в философов”».

«Друг мой, — отвечал Заме, — вы мне льстите, а я не падок на лесть. Поскольку же вы, воздав мне хвалу, воспользовались словами философа, позвольте доказать вашу неправоту, сославшись на другого мыслителя.

Солон в разговоре с лидийским царем Крезом проявил твердость. Царь пытался ослепить законодателя величественной роскошью, но в ответ услышал суровую отповедь. Баснописец же Эзоп осудил поведение Солона.

“Друг, — сказал ему поэт, — к царским персонам или не следует никогда приближаться, или с ними надо говорить только о вещах лестных”.

“Скажи лучше, — отвечал Солон, — что к ним или не следует приближаться вообще, или с ними надо говорить только о вещах полезных”».

Мы вернулись домой. Заме подготовил там для меня новое зрелище.

«Входите, — пригласил он меня. — Вначале вы видели только наших женщин, затем — одних мужчин, а теперь вы сможете наблюдать их вместе».

Открываются ведущие в обширную гостиную двери, и я вижу перед собой пятьдесят прекраснейших женщин столицы в компании пятидесяти молодых людей, отобранных по росту и красоте фигуры.

«Те, кого вы видите перед собой, — люди семейные, — пояснил мне Заме, — у нас появляются в свете только после вступления в брак, как я вам уже говорил ранее. Вместе с тем, хотя все собравшиеся связаны брачными узами, вы не отыщете среди них ни одной семейной пары, поскольку мужья пришли сюда без жен, а жены — без мужей. Полагаю, что таким образом вы составите себе лучшее представление о наших нравах».