Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 62)
Но данный орган необходим всему народу, возразят защитники парламентов, законы нужны для того, чтобы преступление было наказано, следовательно, кто-то должен выступать в качестве блюстителя законов.
Когда-нибудь, в другой день, мы еще успеем обсудить первую часть этого возражения, но теперь подробней остановимся на второй части:
С этого времени — долой всех, кто стремится стать между мной и моим народом, долой соперников, которые завидуют моей власти и только и делают, что ведут под нее подкоп, стараясь ее ослабить. Они кичатся своим положением, пытаются упрочить свое влияние; жадные, они никогда не придут мне на помощь в трудных обстоятельствах; жестокие, они всегда готовы без малейшего на то основания проливать народную кровь; честолюбивые, они постоянно будут нарушать равенство, которое я хочу установить. В общем, они походят на паразитические растения, прозябающие у подножия полезных деревьев, соками которых сами и питаются. Живя за счет корней дерева, растения эти отравляют его ядом, подрывают его силы, оскверняют своим присутствием.
Однако следует поразмыслить, подумал я, нет ли здесь какого-либо иного решения, и продолжал размышлять об этом предмете. Может быть, мне стоит учредить парламент наподобие английского? Для народа, пожалуй, меньше опасности, но я столкнусь тогда с немалыми трудностями. Если я буду делить власть с кем-либо, то она ослабеет; поскольку же я желаю творить одно только добро, то ничто не должно мешать мне делать это. А если взять за образец Венецию? Ограничиться положением владыки над сотней угнетающих народ деспотов? Тогда я превращусь в никому не нужную декорацию, а народ, оказавшийся под властью тиранов, будет страдать от страстей сотни различных владык, вместо того чтобы подчиняться воле одного человека, только и думающего, как бы сделать своих подданных счастливыми. И даже если намерения этого человека переменятся, все равно, народу грозит опасность со стороны только одного лица, в противном же случае он должен бояться капризов и прихотей сотни порочных людей.
Признаюсь, я крайне удивлялся тому, что никто, кроме меня, не удосужился серьезно обдумать вопрос о бесполезности промежуточных властей, о грозной опасности, сопряженной с их учреждением; я недоумевал, почему европейские монархи до сих пор еще не упразднили все эти ужасные сенаты. Как могло случиться, говорил я себе во время путешествия по Франции, что местная знать согласилась допустить над собой власть судейского сословия, не имеющего ничего общего с дворянством? Стремясь разобраться в причинах этого противоречия — ведь дворянство весьма ревниво относится к сохранению своих прав, — я нашел объяснение случившемуся в учреждении парламентов. До тысяча триста второго года правосудие успешно отправлялось при помощи переезжающих с места на место судей, появлявшихся в различных провинциях в составе королевской свиты.[46] Тогда еще не додумались, чтобы проводить судебные заседания в одном определенном месте. Филипп Красивый (король недальновидный, не предвидевший опасностей, связанных с учреждением постоянной власти, промежуточной между народом и его господином) вообразил, что судьи должны существовать самостоятельно, и потому превратил их в постоянно действующее учреждение. Он начал с Парижского парламента. Заседания парламента продолжались там два месяца; первое открывалось на Пасху, а второе — в день Всех Святых. Суд этот состоял из двух прелатов (архиепископа Нарбоннского и епископа Реннского), двух светских сеньоров (графа де Дрё и графа Бургундского), а также двадцати шести советников, одна половина которых набиралась из духовенства, а другая — из светских лиц. В оставшееся время года заседания проходили в Труа или Руане.[47] Каждый дворянин стремился принять участие в этих заседаниях, ведь главы парламента были важными сановниками, а членов его монарх, по-видимому, предполагал наградить высокими знаками отличия. Туда, между прочим, из светских допускали одних лишь рыцарей,[48] и если среди них затесалось несколько юристов, то лишь для необходимых разъяснений. Разве удивительно, что французское дворянство уступило какую-то часть прав сенату, члены которого набирались из дворянской же среды? И в самом деле, не судили ли их тогда люди, равные по положению? Ничто не нарушало прав дворянства, ничто в суде его не бесчестило.
Но вскоре все изменилось: законники, обретя право совещательного голоса, уселись на одних скамьях с дворянами, одевавшимися как благородные господа. Законники же обрядились в свои подбитые мехом мантии, длинные одежды и долгополые сюртуки — в смехотворный и пошлый костюм шарлатана, до сих пор остающийся для них образцом (как будто следует переодеваться для того, чтобы отправлять правосудие). Каждому ясно, что человек, переодевающийся, прежде чем приступить к своему делу, занимается воровским ремеслом.[49] Дешевые комедианты… Впрочем, их маскарадный костюм вызывает гораздо меньше смеха, чем непроходимые тернии формальностей права и делопроизводства, испещрявшие их дурацкие приговоры. Они рождали у храбрых и преданных королю баронов чувство непреодолимого отвращения, ведь дворяне, ненавидя ложь и обман, считали, что для вынесения приговора необходимо верить в Бога и подчиняться голосу собственной совести. Люди такого сорта, с полным основанием раздраженные тем, что им осмеливаются давать советы (а иногда даже и председательствовать в суде) ретировались, оставив за судейскими поле боя. Незадолго до этого из собраний были исключены прелаты, и, таким образом, законники остались в парламенте совершенно одни. Между тем, уважение к суду, ранее состоявшему из лучших людей королевства, нисколько не уменьшилось даже после того, как все заслуженные чины покинули парламент. Мы часто видим, как народ по привычке воздает почести какой-нибудь груде камней, когда-то бывшей святилищем. Предрассудок сохранил свою силу, и дворянство, считавшее, что его судят люди равные, продолжало верить парламентам, хотя на освободившихся скамьях восседали лишь одни простолюдины.
Сенат постепенно приходил в упадок, и уже ко времени Итальянских войн Франциска Первого его состав был полностью продажным. О, если бы у этих законников там можно было наблюдать, по крайней мере, хоть малейшую тень каких-нибудь талантов! Но, после того как должности стали продавать за деньги, в парламенте скопились одни негодяи-невежи. Любой лакей, набравши денег, достаточных, чтобы купить должность, нагло усаживался в храме Фемиды, а поскольку с продажностью никто не боролся, дела по-прежнему решались в крайнем беспорядке. Франциск Второй захотел было сделать должности выборными, как это было в старину. Во избежание интриг было объявлено, что парламент должен представить королю трех кандидатов на выбор. Ну, и что же произошло? То, что неизменно происходит в результате несвоевременных решений. Повсюду появилось много различных партий заговорщиков. Одни взяли сторону Гизов, другие поддерживали принца де Конде, третьи — коннетабля; поскольку же речь шла о судейских, то на стороне короля выступили единицы. Определенного решения, впрочем, принято не было, тогда как страсти в борьбе сторон разгорались сильнее и сильнее. При Карле Девятом система продажи должностей в суде полностью одержала верх. Но предрассудок — эта опаснейшая из гидр, новые головы которой тут же вырастают на месте отрубленных, — остался в силе. Дворянство, несмотря на перемены, по-прежнему полагало, будто бы подлежит суду людей, равных ему по положению. Мнение это держалось крепко, хотя болван в подбитой мехом горностая мантии, преследовавший дворян за ничтожные преступления, был сыном лакея, недавно прислуживавшего за столом отца подсудимого. Доказательства приведу из анекдота, относящегося ко времени суда над Монморанси.
“Сударь, неужели вы меня не узнали?” — спросил его кто-то из судей.
“Прошу прощения, что не обратил на вас внимания, — отвечал коннетабль, — но раньше вы, кажется, подавали мне вино”.[50]
Но давайте внимательно исследуем сам верховный суд. Что являл собой парламент при Карле Шестом? Образчик вероломного мятежа, предательства и мошенничества. Когда ваше несчастное королевство, раздираемое на части в жестоких междоусобицах, устремило свои слабые силы на борьбу с врагом, несущим разорение, и мятежниками, опустошающими страну, как повели себя клоуны из храма Фемиды? Они неизменно предавали интересы родины, то становясь под стяг бургундцев, то открывая ворота столицы англичанам, тогда как несчастный король, скрывавшийся в отдаленных землях своего государства, так и не получил от них ни помощи, ни защиты.
А после злосчастного похода в Неаполь? Когда Карл Восьмой испытывал денежные затруднения, что ему отвечали? Они обещали королю помочь советом, но не деньгами, которых якобы у них не было вовсе.
А недоброй памяти Малинская лига? Вся Европа объединилась в борьбе против Людовика Двенадцатого, отца народа, несомненно одного из лучших французских королей. Опасаясь полного поражения в войне с могущественными государствами, король обратился к народу с просьбой о денежной поддержке. Кошельки граждан тут же открылись, ведь люди не только хотели помочь монарху, но и стремились защитить родные очаги. Но что же предложили находящемуся в тяжелом положении государству великодушные патриоты из парламента? Одни лишь поучения; они осмелились заявить, что освобождение от налогов — это одно из священных прав парламента, и они от этого права никогда не откажутся, так что помощь следует искать где-нибудь в другом месте.