Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 42)
«О презренное богатство, — говорил я себе тогда, — у меня целая куча денег, но я не могу купить себе даже самую скромную пищу, чтобы поддержать жизнь!.. Если бы я увидел какие-нибудь простые овощи на этих равнинах, разве не были бы они предпочтительнее всех богатств мира? Значит, действительная ценность продуктов значительно превышает денежный эквивалент. А тот, кто в поисках золота зарывается в земные недра, пренебрегая плодородной почвой, способной без труда давать пропитание людям, на деле безумец, достойный одного лишь презрения. О смехотворные человеческие условности! Люди, вы без тени стыда соглашаетесь с этими заблуждениями, хотя должны были бы смело низвергнуть их в небытие, откуда им будет навеки закрыт выход».
На второй день, едва мне удалось прошагать около пяти льё, передо мной появилась многочисленная группа людей. Первым моим порывом было стремление броситься им навстречу, ведь я сильно нуждался в помощи, но затем, с ужасом вспомнив
О великий Боже! Как мне описать действие, разыгравшееся у меня на глазах… Признаюсь вам откровенно, в жизни мне не приходилось видеть ничего более ужасного.
Те, кого я вскоре увидел, были люди племени жагов, которые возвращались домой после победоносной битвы с дикарями из лежащего по соседству королевства Бутуа. Отряд остановился как раз под тем деревом, что я выбрал себе в качестве убежища. Дикарей-жагов было около двухсот; кроме того, они тащили с собой десятка два пленников, связанных лыковыми веревками.
Расположившись под деревом, вождь внимательно осмотрел несчастных пленников. Затем он вывел из строя шесть человек и тут же уложил их на месте своей дубиной. Между прочим, он находил особое удовольствие в том, чтобы каждый раз наносить удары в разные части тела. Ловкость вождя подтверждалась тем, что жертва падала замертво с одного удара. Четверо из его людей тут же расчленяли убитых, а сочившиеся кровью куски распределялись среди победителей. Ни на одной скотобойне туша быка не разделывается с таким проворством, с каким дикари разрывали тела своих жертв. Тем временем жаги вырвали с корнем дерево, росшее неподалеку от моего убежища. Наломав сучьев, они развели костер и на раскаленных углях медленно поджаривали свеженарезанные куски человеческой плоти. Пламя еще не успело как следует разгореться, а дикари с поразительной прожорливостью уже завершили свой обед. Я трепетал от ужаса. Поедание мяса чередовалось с неумеренным употреблением некоего напитка, вероятно алкогольного, по крайней мере если судить по яростному неистовству, охватившему дикарей по окончании этой страшной трапезы. Дерево, вырванное перед едой, снова втыкается в песок и к его стволу привязывают одного из оставшихся в живых пленников. Затем дикари танцуют вокруг него в хороводе, причем с каждым тактом от тела несчастного при помощи какого-то железного орудия отсекается кусок мяса, так что разорванный на клочки пленник скоро умер.[17] Сырое мясо мгновенно поглощалось присутствующими, но прежде чем отправить кусок в глотку, дикарь обмазывал свое лицо сочащейся из мяса кровью, что, по-видимому, являлось знаком победы. Должен вам признаться, меня тогда охватил столь неодолимый приступ ужаса, что я чуть было не потерял сознание. Но мое спасение зависело от моего мужества, и невероятным усилием воли преодолев минутную слабость, я удержался на дереве.
Гнусный кровавый пир продолжался в течение всего дня. Без сомнения, мне никогда не приходилось наблюдать ничего более ужасного. С заходом солнца дикари покинули это место. Через четверть часа их уже не было видно, так что я мог слезть с дерева, чтобы несколько подкрепиться. Крайний упадок сил заставлял меня подумать о пропитании.
Если бы я разделял наклонности этого свирепого народа, то определенно нашел бы для себя на песке великолепный обед! Но, несмотря на испытываемый мною ужасный голод, одна мысль о человеческом мясе вселила в меня такое отвращение, что я даже не захотел собирать растущие поблизости от этого страшного места коренья, служившие мне ранее пищей. Итак, я побрел прочь оттуда и после грустного и крайне скудного ужина устроился на ночлег так же, как и в первую ночь.
Я уже начинал горько раскаиваться в принятом ранее решении. Лучше всего, казалось мне тогда, было бы идти по берегу моря, хотя дорога там и трудная. По мере же продвижения в глубь материка перспектива быть съеденным становилась для меня все более и более очевидной. Однако я зашел уже слишком далеко, чтобы повернуть обратно: возвращение было сопряжено с такими же опасностями, что и путь вперед. Итак, я двинулся дальше. На следующий день, переходя через поле битвы, состоявшейся накануне, я обратил внимание на то, что здесь был такой же пир, как и тот, свидетелем которого мне пришлось оказаться ранее. Воспоминание о людоедах заставило меня содрогнуться от ужаса, и я ускорил шаг… О Небо! Как скоро меня вынудили остановиться!
Удалившись на двадцать пять льё от места высадки, я спокойно приближался к лесной просеке, как вдруг на меня набросились какие-то дикари, притаившиеся за деревьями. Нападавших было трое. Хотя они говорили на языке мне абсолютно неизвестном, их действия и жесты красноречивее любых слов свидетельствовали об ожидавшей меня жестокой участи, так что сомневаться в своей судьбе у меня не было ни малейших оснований.
Став их пленником, я к тому времени уже был прекрасно осведомлен о варварском способе обращения с побежденными. Сами понимаете, в каком состоянии я тогда находился.
«О моя Леонора, — возопил я, — тебе больше не увидеть своего возлюбленного! Отныне он навеки для тебя потерян, он пойдет на прокорм этим чудовищам; Леонора, нам уже не любить друг друга, мы с тобою даже не встретимся!»
Дикари, впрочем, не обращали ни малейшего внимания на мои скорбные стенания — да они их и не понимали — и связали меня настолько крепко, что я едва мог передвигаться. В какой-то миг я посчитал такие узы для себя оскорблением, но по здравом размышлении вновь обрел спокойствие и мужество.
«Посрамление, ничем не заслуженное, — говорил я себе, — позорит скорее того, кто его наносит, но не жертву. Да, тиран властен лишать людей свободы, но человек мудрый и чувствительный обладает правом более драгоценным: он презирает своего притеснителя. Какие бы оскорбления ему ни наносили, он смеется в лицо деспоту-угнетателю, “его чело касается свода небес, тогда как тиран, склонив свою надменную выю, марает себе лицо грязью”».[18]
Дикари, к которым я попал в плен, около шести часов без передышки гнали меня через заросли; положение мое, что и говорить, было ужасно. Но вот перед нами появилось нечто напоминающее городское предместье, причем выстроенное с определенной правильностью. Главное здание поселения дикарей было обширным и выглядело достаточно привлекательным, несмотря на то что строительным материалом служили лишь дерево и камыш, а стояло оно на сваях. Дворец принадлежал местному царьку, а город был столицей его государства. Одним словом, я очутился в королевстве Бутуа. Страну эту населяют кровожадные людоеды, чьи обычаи и жестокие наклонности не идут ни в какое сравнение с известными на сегодняшний день нравами других диких народов. Европейцам до сих пор никак не удавалось туда проникнуть, хотя португальцы горячо этого желали: захватив Бутуа, они установили бы прямую связь между своими колониями в Бенгеле и владениями в Зимбабве, что находятся рядом с Зангебаром и Мономотапой. Как я уже говорил, ранее о Бутуа никто ничего определенного сказать не мог, поэтому вам, вероятно, небезынтересно будет узнать нравы туземцев. Мне, разумеется, придется смягчить непристойные детали, коль скоро повествование мое коснется известных отношений. Но что бы я ни рассказывал, я все равно открою вам ужасы, которые вызовут ваше негодование. Да и как иначе описать самый свирепый и развращенный в мире народ?
Мой дорогой Валькур, здесь Алина хотела было выйти из комнаты (смею надеяться, ты одобришь мудрый поступок девушки, заливающейся краской при малейшем оскорблении стыдливости). Но госпожа де Бламон, понимая, что запрет слушать занимательный рассказ де Сенвиля огорчит дочь, позволила ей остаться. Она, однако заметила, что надеется на порядочность и на искусство красноречия молодого гостя, который, как она полагает, сумеет придать повествованию необходимую целомудренность, скрывая наиболее неприличные подробности.
— Если вы имеете в виду пристойность выражений, то я согласен с вашим замечанием, — вмешался в разговор граф. — Но что касается недомолвок, то, черт побери, сударыня, я протестую. Из-за присущей женщинам щепетильности мы так ничего толком и не узнаем. Пожелай господа мореплаватели в своих недавних отчетах выражаться с большей ясностью, сегодня нравы обитателей южных островов были бы нам хорошо известны, но в нашем распоряжении остались лишь какие-то туманные описания. Господин путешественник вовсе не собирается предлагать нашему вниманию роман, изобилующий непристойными сценами, напротив, он раскрывает перед нами часть истории человеческого рода, картину развития человеческих нравов, так что если вы желаете извлечь из его рассказов пользу, если хотите обрести достоверные знания, то мы должны потребовать от де Сенвиля точности описаний и освободить его от необходимости делать какие бы то ни было купюры. Только лицемерные и порочные души могут негодовать по этому поводу. Сударь, — продолжал граф, обращаясь к Сенвилю, — присутствующие здесь дамы слишком добродетельные, чтобы описание каких-либо сторон человеческих отношений могло разогреть их воображение. Чем более перед людьми порядочными открывается мерзость порока, писал где-то один знаменитый литератор, тем сильнее содрогается от ужаса добродетельная душа. Допустим, в вашем рассказе и встретятся кое-какие непристойности — ну так что же, они нас возмутят, внушат к себе отвращение, возможно, чему-то научат, но никогда не распалят ничью похоть. Сударыня, — продолжал этот достойный старый воин, устремив свои взоры на госпожу де Бламон, — вспомните об императрице Ливии, с которой я вас постоянно сравниваю. Так вот, Ливия говорила, что для женщины целомудренной обнаженные мужчины не что иное, как статуи. Говорите же, сударь, говорите, — закончил он свою речь, — но сохраняйте величайшую пристойность выражений, ведь таким образом можно рассказать обо всем. Оставайтесь честным и правдивым, а главное — ничего от нас не скрывайте. Все вами увиденное, все ваши приключения представляют для нас огромный интерес, и мы не желаем, чтобы вы что-либо пропустили.