Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 22)
Письмо двадцать третье
ДЕТЕРВИЛЬ — ВАЛЬКУРУ
О Валькур! Положены ли какие-либо пределы порочному лицемерию? Можно ли судить по глазам человека развращенного о правдивости его речей? Говорит ли он искренно? Или же его слова и действия продиктованы наглым лукавством? С помощью каких средств подобрать ключ к душе злодея? Ведь ложь вошла у него в привычку, поэтому трудно понять, когда именно он лжет, а когда говорит правду. Итак, до окончательного выяснения нашего вопроса я просто не в силах сообщить тебе что-либо определенное. Я буду рассказывать, а ты делай выводы.
Вечером 14 сентября утомленные дорогой путешественники обменялись с нами ничего не значащими любезностями, справились о последних новостях и, плотно поужинав, отправились спать. Мы же, отправив письмо, в тревоге провели бессонную ночь: добродетель, как правило, трепещет от страха, зато порок самонадеянно предается покою.
Утром 15 сентября президент подвел своего друга к спальне дочери. Алина поднялась очень рано. Накануне мы договорились, что она подойдет к моей двери и получит от меня записку. Затем она снова легла в постель.
Президент поинтересовался, почему она еще лежит, ведь день уже в разгаре.
Крайне изумленная столь ранним визитом, Алина отвечала, что, к сожалению, не может отворить дверь; но она готова позвонить прислуге, а пока в ее комнату входить нельзя. Президент, не отличающийся избытком деликатности, продолжал настаивать.
«Надо быть снисходительнее, — ворчал он за дверью, — когда принимаешь у себя родного отца и будущего супруга. Открывайте, Алина, и ничего не бойтесь».
«Правда, я не могу, ведь я еще в постели».
«Ну и что? Дочь моя, откройте дверь, иначе я рассержусь».
Рассудительная Алина последних слов уже не услышала: закутавшись в одеяло, она проворно сбежала по узенькой лестнице из своей комнаты в покои госпожи де Бламон. Президент, не привыкший к сопротивлению, пригрозил взломать дверь, если ему сейчас же не отворят. Перепуганная Алина, между тем, уже сидела возле кровати своей матушки. Де Бламон намеревался претворить угрозы. в жизнь, когда посланная за ним служанка предложила ему пройти в покои госпожи, где был приготовлен завтрак.
Будучи вынужден описывать тебе поступки двух развратников, я не смогу не остановиться, как это ни прискорбно, на ряде непристойных подробностей; надеюсь, ты проявишь ко мне снисхождение. Повествование, лишенное красок, не моя стихия: если уж порок обратил на себя мое внимание, то я рисую его самыми яркими тонами, и чем отвратительнее он будет выглядеть — тем лучше: я отнюдь не склонен облагораживать негодяев с помощью цветистых оборотов речи.
Кстати сказать, за президентом послали первую попавшуюся под руку служанку. Она оказалась девушкой смазливой, с белоснежной кожей и привлекательными глазками. На службу ее приняли совсем недавно. Дверь в соседнюю комнату находилась рядом и была полуоткрыта; схватив служанку за руку, президент, сопровождаемый Дольбуром, втолкнул девушку в комнату и уже собирался было закрыть дверь на ключ. Однако проворная горничная, догадавшись о намерениях мужчин, ловко от них ускользнула и поспешно кинулась бежать к своей хозяйке. Оба насильника не замедлили явиться вслед за нею: они сообразили, что таким образом им легче будет опровергнуть возможные обвинения, выдав свое поведение за шутку.
Итак, наши враги были выбиты с выгодных позиций, а Алина успела вернуться к себе в комнату. Этим господам пришлось иметь дело лишь с женой президента.
«Ваши служанки, сударыня, — сказал де Бламон, входя в комнату, — какие-то Лукреции; право же, они обладают добродетелями жительниц Древнего Рима. Я полагал… Вы, впрочем, знаете, что я не очень-то склонен расстраиваться из-за глупостей такого рода. Да, рискнул вот захватить из города своего старого друга. Но скука деревенской жизни… Его надо было как-то развеселить… И давно у вас служит эта неприступная весталка? — спросил он, указывая на служанку, находившуюся рядом с госпожой. — Она недурна… Сколько вам лет, мадемуазель?
«Девятнадцать, сударь».
«Поистине, это неплохо; глаза мне нравятся, они обещают многое!»
Госпожа де Бламон в смущении сказала:
«Иди, иди, Огюстина, разве ты не понимаешь, что господин президент шутит с тобой».
«Однако же, сударыня, какая строгость… Как будто хвалить красивую женщину — преступление».
«Занятие, между прочим, не слишком обременительное… Ну, что ж, не соблаговолите ли присесть? Наша дочь только что ушла к себе. Вы ее разбудили, даже напугали. Она прибежала ко мне в смятении. Посмеявшись над страхами Алины, я ее успокоила и отправила одеваться».
«Одеваться? Что за чушь! Разве нельзя предстать перед отцом неодетой… Мы не в городе, к чему все эти церемонии?»
«Пристойность всегда уместна».
«Госпожа права, — вступил в разговор Дольбур. — Извините, сударыня, но если бы я слушался вашего супруга, то натворили бы мы с ним дел!»
«Ох! Вот теперь я присяду, — заявил президент, падая в одно из кресел. — Да, я, пожалуй, присяду: сейчас Дольбур начнет проповедовать, а мне не терпится послушать проповедь откупщика. Ну, Дольбур, продолжай же, я слушаю. Прошу тебя, остановись подробнее на гражданской доблести, на нравственных добродетелях. Да, да, пусть в твоих речах воссияет добродетель, просто удивительно, как я ее люблю!»
«Где вы предпочитаете завтракать, здесь или в гостиной?» — прервала его разглагольствования президентша.
«Там, где вам больше нравится. А куда запропастилась наша дочь?»
«Она завершает свой туалет, а затем присоединится к нам».
«Прошу вас, передайте Алине, что, если я с моим другом захочу утром ее навестить, пусть она не корчит из себя недотрогу».
«Но речь в данном случае идет о соблюдении благопристойности».
«Благопристойность… Полюбилось же вам, женщинам, это словечко! Бот уже долгое время я стараюсь уяснить себе смысл этого чужеродного слова, но до сих пор все мои усилия оставались напрасными. С вашей точки зрения, сударыня, дикари ведут себя крайне непристойно: ведь они расхаживают совершенно голыми. Но уверяю вас, ни у калифорнийцев, ни у остяков, если отец захочет навестить свою дочь ранним утром, та не откажет ему в праве войти к себе в спальню под тем смехотворным предлогом, что она только в ночной рубашке».
«Сударь, — скромно, и вместе с тем достаточно веско отвечала госпожа де Бламон, — благопристойность не является понятием абсолютным и зависит от мнения людей. В разных поясах земли она понимается по-разному, но, тем не менее, действительно существует. Благопристойность, дочь мудрости и здравомыслия, руководит нашими действиями, видоизменяясь в соответствии с обычаями той или другой страны. Если бы во Франции одевались точно так же, как и в Парагвае, то и тогда благопристойность подчинялась бы каким-нибудь иным, может быть, еще более строгим нравственным нормам и, следовательно, уважалась бы не меньше».
«Ого! Отвечаю вам — на свете существуют страны, где вообще нет ничего подобного, то, что вы считаете нормой, там не более чем химеры, зато отступления от ваших норм там вменяются в заслугу».
«Сам ход рассуждения вас же и опровергает. Какими бы страшными ни были пороки упомянутых вами народов, вы, по крайней мере, вынуждены признать, что пороки там существуют. Пороки эти бывают самыми разными, но их в любом случае избегают, их наказывают, так что в зависимости от особенностей климата и правления возникают все-таки определенные ограничения. Но если нам было суждено родиться в этой стране, почему мы не должны принять распространенные здесь нравственные нормы и правила?»
«Но ведь они абсолютно ложные».
«Неправда, говоря так, вы ошибаетесь, уверяю вас. Когда я желаю убедиться в истинности чего-либо, то не испытываю ни малейшей нужды ни в рассуждениях, ни в доказательствах. Если передо мной зло — я его проклинаю, доброе же дело совершаю с величайшей охотой».
«Ну и кто же здесь выступает в качестве непогрешимого судьи?»
«Мое сердце».
«Не существует ничего более вводящего нас в заблуждение, чем сердце, ведь оно полностью подчиняется нашей воле. Поверьте мне, если постараться, то голос совести удается совершенно заглушить».
«Так вы все-таки допускаете, что, по крайней мере, какое-то время этот голос раздается в человеческом сердце?»
«Согласен».
«Значит, добродетельным будет тот, кто внимает этому голосу, и он перестанет таковым оставаться, если начнет с ним бороться? Итак добро и зло разительно друг от друга отличаются, как вы сами это определили, стремясь вообще уничтожить данные понятия».
Дольбур. Мне кажется, что госпожа де Бламон права. Совершенно очевидно, что порок — это такая вещь… Да, и потом, я думаю, к тому же, что одна лишь добродетель…
Президент (
Смущенная Алина пришла в гостиную, где уже собралось все общество. Президент отпустил несколько ехидных замечаний по поводу утреннего происшествия, чем вогнал девушку в краску, и только благодаря стараниям госпожи де Сенневаль удалось завести общий разговор.