Маркиз Сад – Алина и Валькур, или Философский роман. Книга первая (страница 2)

Незадолго до начала ужина к нашему обществу присоединился некий низкорослый, но широкий в плечах господин. Туловище его было облачено в суконный камзол оливкового цвета, отделанный сверху донизу роскошным золотым позументом, ширина которого достигала восьми дюймов. Судя по рисунку, шитье это вполне могло бы украсить мантию короля Хлодвига. Огромные ноги коротышки с уродливой формы ступнями были к тому же обуты в туфли с невероятно высокими каблуками. Не отличалась изяществом и его талия: сколько я ни старался ее разглядеть, у меня ничего не вышло — взгляд мой неизменно упирался в огромный живот. Как вам описать его голову? Я видел лишь парик и галстук. Время от времени откуда-то из пространства, ограниченного названными предметами, исходил противный высокий звук, позволявший подозревать, что он рождается скорее в глотке старого попугая, нежели в горле человека. Так вот, это забавное создание, которое я описал с величайшей точностью, приказало доложить о себе как о господине Дольбуре.

И тут, к несчастью для вошедшего, Алина бросила в сторону Эжени бутон алой розы. Этому цветку суждено было полностью нарушить те сложные законы равновесия, к которым пришлось прибегнуть низкорослому господину для того, чтобы осчастливить нас своим приветственным поклоном. Перепуганный попавшим в него цветком, Дольбур кубарем покатился нам под ноги. Столь неожиданное происшествие, приведшее в движение огромную массу жира, вызвало еще и определенный беспорядок в изысканных деталях наряда этого господина: галстук полетел в одну сторону, парик — в другую. Моя игривая Эжени при виде этого несчастного субъекта, растянувшегося на полу и лишенного главных своих украшений, не смогла сдержать приступа смеха, так что ее пришлось увести в соседнюю комнату, где она едва не лишилась чувств… Алина молчала; президент заметно гневался; госпожа де Бламон, прикусив себе губы чуть не до крови, чтобы удержаться от смеха, рассыпалась перед Дольбуром в любезностях… Наконец двое слуг подняли на ноги коротышку, походившего на перевернутую черепаху и неспособного продолжать свой путь без посторонней помощи. Но вот на голову гостя водружается парик, мастерски завязывается галстук, моя Эжени возвращается из соседней комнаты, а подоспевшее как нельзя кстати приглашение к обеденному столу ставит все на свои места: досадное происшествие забыто и присутствующие заняты только едой.

Подчеркнутая любезность президента по отношению к незадачливому коротышке; торжественное объявление о том, что Дольбур владеет годовой рентой в сто тысяч экю (о чем, кстати говоря, я мог смело держать пари по одному его внешнему виду); крайняя подавленность Алины; нервозность госпожи де Бламон, прилагавшей немалые усилия, чтобы хоть как-то вовлечь свою дочь в беседу и соблюсти видимость приличий, иначе ее уныние просто бросалось бы в глаза гостям, — все это убеждало меня в том, что в лице презренного откупщика налогов мне встретился твой соперник, и соперник, между прочим, опаснейший, ведь президент им прямо-таки очарован.

Мой друг, какая неподходящая пара! Разве можно соединить это смехотворное существо с девятнадцатилетней девушкой, с этой красавицей, не уступающей грациям, цветущей, словно Геба, и еще более прекрасной, чем Флора? Неужели кто-то осмелится принести нежнейшую, деликатнейшую душу и искрометную живость ума в жертву олицетворению скудомыслия? Как же удастся соединить несоединимое: трепетное и в высшей степени чувствительное сердце со столь грубой материей, с этой заплывшей жиром плотью? Какое ужасное преступление, Валькур! Девушка, преисполненная талантами, вынуждена сочетаться с тварью, поражающей безмерною тупостью… Нет, нет, не может быть… Промысл Божий — если только Господь внемлет страданиям смертных — этого никогда не допустит… Стоило мне поделиться с Эжени своими подозрениями о готовящемся преступлении, как она сразу же вспыхнула от негодования и ее прежняя беззаботная веселость сменилась глубочайшим возмущением. Игривая, кокетливая, подчас даже ветреная, моя подруга, тем не менее, ради дружбы готова пожертвовать самой своею жизнью. Розовые щечки ее побледнели, в еще недавно светившихся радостью глазах теперь, когда открылось несчастье ее подруги, заблестели слезы. Не в силах оставаться далее в этом доме, она уговорила матушку побыстрее откланяться. Топнув ножкой, Эжени на прощание сказала, что, если это злодеяние попытаются совершить, она сделает все, чтобы помешать неравному браку. Все мои попытки добиться подтверждения нашим общим догадкам пропали напрасно. Алина упорствовала в своем молчании… Что же касается госпожи де Бламон, то, когда ее расспрашивали, она лишь тяжко вздыхала. Итак, мы откланялись.

Ты сам видишь, мой дорогой Валькур, какой оборот приняли дела. В создавшихся обстоятельствах я как истинный друг считаю своим долгом по возможности больше разузнать о дальнейшем развитии событий. Будь также уверен в дружбе и всяческой помощи со стороны Эжени, ведь то счастье, которое ожидает меня с нею, не станет действительно полным до тех пор, пока на пути твоей любви к Алине не исчезнут последние препятствия.

Письмо второе

АЛИНА — ВАЛЬКУРУ

6 июня

К каким словам мне теперь прибегнуть? Чем смягчить удар, который я вынуждена Вам нанести? Я в полнейшем смятении, разум отказывается мне служить, и только щемящее чувство боли напоминает, что я еще существую… Зачем я Вас увидела, зачем Ваши милые черты запали мне в душу? Неужели мы рождены на погибель друг другу? Увы, какими мимолетными оказались мгновения нашего счастья! Великий Боже, кто знает? Кто знает, какие сроки нам отпущены? Друг мой, судьба обрекает нас на разлуку… Итак, слова суровой правды наконец сказаны; я даже смогла написать их на бумаге, и притом не расстаться с жизнью!.. Пусть же Ваше мужество будет достойно моего! Отец приказал прервать все отношения с Вами и разговаривал со мною как властелин, любые повеления коего требуют беспрекословного подчинения. У него попросили моей руки, он счел представившуюся партию вполне подходящей, и этого ему оказалось достаточно. Мое согласие нисколько отца не интересует, ведь он преследует только личную выгоду, так что я со всеми своими чувствами должна быть на вечные времена принесена в жертву его прихотям. Не подозревайте ни в чем и не вините в нашем горе госпожу де Бламон: она сделала все от нее зависящее, чтобы помешать этому замыслу, употребила все свое красноречие, да и теперь еще старается что-то придумать. Вы знаете, как она любит меня, и, кроме того, Вам хорошо известно, с какой нежностью она относится к Вам. Мы долго плакали вместе… Этот изверг видел наши слезы, но ничуть не смягчился. О мой друг! Мне кажется, что, привыкнув осуждать других людей, человек неизбежно становится безжалостным и жестоким.

«Это приличная партия, сударыня, — в ярости кричал он матери, — и я не потерплю, чтобы моя дочь отвергла предложение Дольбура, с кем я дружу вот уже четверть века! У него сто тысяч экю годовой ренты! Попробуйте опровергнуть столь весомый аргумент с помощью ваших смехотворных доводов! Разве в наше время кто-нибудь еще выходит замуж по любви?.. Напротив, все делают это лишь по соображениям выгоды: только ее законы ныне связывают людей узами Гименея. Ха-ха, что значит любовь в сравнении с богатством! Разве любовь прибавляет нам уважения в глазах сограждан? На самом деле, сударыня, оно зависит лишь от состояния, а без уважения в обществе не проживешь и дня. К тому же, что именно в моем друге Дольбуре вызывает у вашей дочери отвращение? (О Валькур, увидели бы Вы хоть раз этого Дольбура!) Вы, вероятно, считаете, что мой друг относится к числу тех модных вертопрахов, которые, проведав о богатстве молодой девушки, умеют ей внушить, будто бы сгорают от любви, а затем женятся, забирают приданое и тут же исчезают? Или вас влекут к себе таланты и острота ума? Вот как! Допустим, некто способен сочинить несколько комедий, ряд эпиграмм, пускай он даже прочтет всего Гомера и всего Вергилия, так что же, он, по-вашему, обладает теми качествами, которые необходимы для того, чтобы составить счастье нашей дочери?»

Вы понимаете, друг мой, в кого направлен этот сарказм? Впрочем, жестокосердный отец, боясь, как бы слова его не были поняты нами превратно, тотчас же в ярости добавил:

«Прошу вас, сударыня, немедленно написать господину де Валькуру, что я весьма польщен его визитами, однако же он несказанно меня обяжет, если прекратит их. Я не собираюсь отдавать дочь замуж за человека, не имеющего никакого состояния».

«Но благородство его рода, — возразила мать, — ведь он знатнее меня!»

«Я это хорошо знаю, сударыня. Мы вновь сталкиваемся с тщеславием благородных девиц, для которых имеет смысл только знатность рода. Неужели вы желаете для нашей дочери тех преимуществ, что приобрел я, женившись на вас? Выйти замуж за дворянскую грамоту!.. Объясните, как мне распорядиться с той грамотой, которую вы вручили мне в качестве приданого?.. Я предпочел бы просто двадцать пять тысяч франков в год. Генеалогии похожи на написанные фосфором стихи, что светятся только в темноте; вы знамениты, поскольку невозможно оспорить легенды о вашем родоначальнике: о нем можно вдоволь разглагольствовать, ибо до него никто никогда не доберется. Я знаю, что Валькур принадлежит к знатному роду, а кроме того, обладает в ваших глазах еще одним немалым достоинством — страстью к литературе; однако меня данное соображение нисколько не трогает… Мне нужны деньги, а у Валькура в кармане нет ни единого су. Итак, приговор ему вынесен и я вам советую побыстрее обо всем поставить Валькура в известность».