Марк Стеллар – Румба с отрубленой рукой (страница 1)

Марк Стеллар

Румба с отрубленой рукой

Глава 1. Первые дни на острове

Солнце поднималось лениво, как будто не спешило никуда торопиться, – и это не раздражало, а наоборот, было частью обаяния утра на Кубе. Морской воздух, тёплый и солёный, цеплялся за волосы и одежду, приносил запах жареной рыбы и далёкой кофейной лавочки, где местные женщины в цветастых платках сплетали разговоры с шёпотом ветра. Для Ромы и Аллы это утро было не просто первым после перелёта: оно казалось началом жизни, которую они представляли в мечтах, собирая её по крупицам в тот момент, когда поменяли кольца в городской мэрии и закрыли дверь обычного бытового мира за плечами.

Отель, куда они заехали, стоял на отшибе от самого туристического центра – небольшой, бело-голубой дом с террасами и зелёными ставнями, откуда слышалась лавочка гитариста, который подбирал ритмы сальсы на старой гитаре. Номер был уютный: деревянный пол, простая кровать с хлопковой простынёй, окно на океан, откуда доносился чей-то далёкий смех и призыв чаек. По утрам официант оставлял на пороге свежие булочки и кружку крепкого кофе, и в этом было что-то почти сакральное – начало дня, который нельзя было испортить.

– Посмотри, – сказала Алла, заглянув в окно и прикрыв ладонью глаза от яркого света. – Волны как будто рисуют тебе картины. Представляешь – это наша первая совместная картина жизни.

Рома усмехнулся, бросив на неё любопытный взгляд. Он был фотографом по профессии – и это ощущалось во всём: в манере держаться, в том, как он ловил свет, как выбирал ракурсы в разговоре, как сдержанно, почти автоматически, ставил перед собой на столе старую камеру, будто готов был фиксировать не только кадры, но и саму ткань времени.

– Ты прав, – ответил он. – Но не забывай, что картины можно выбрать, а можно и нарисовать. Давай начнём с завтрака у той лавочки – говорят, там подают лучший жареный ром на всю округу.

Она рассмеялась, держа чашку так, как будто держала хрупкий предмет. Её глаза искрились любопытством и какой-то тихой, но тёплой решимостью. Алла была редактором в небольшом издательстве: аккуратная, внимательная к словам, умеющая выхватывать в тексте то, что делают люди, когда думают, что никто не смотрит. В ней сочетались бережность и неукротимость; она могла говорить о доме и детях так же страстно, как о новом криминальном расследовании, которое иногда присылали на редакционный стол – и с той же жаждой разобраться, до конца.

Первые дни у них прошли как сериал из маленьких удовольствий. Они не бежали по экскурсиям ради галочки – они выбирали то, что цепляло сердце. Пляж, где вода была прозрачной и тёплой, словно чашка чая; крошечные ресторанчики, где по вечерам звучала живая музыка, и официанты, склонившиеся над столиком, рассказывали анекдоты о проходящих кораблях; рынок, где продавали перцы, ананасы и маленькие брелоки, сделанные из ракушек. Рома снимал всё подряд, но не только для работы – он снимал для памяти, как будто понимал, что каждое мгновение нужно сохранить не только в голове, но и в кадре.

– Ты всё время смотришь на мир будто через объектив, – заметила Алла однажды вечером, когда они возвращались с последней дискотеки в городке. – Иногда мне кажется, что ты видишь меня менее полно, чем свой кадр.

Он остановился, повернулся и взял её за плечи. В его лице не было ни издевки, ни обиды – только мягкая, почти детская непринуждённость.

– Тогда давай сделаем тебе снимок не как объекту, а как человеку, – сказал он. – Расслабься. Просто будь собой.

Она улыбнулась и позволила себе расслабиться. Он сделал несколько снимков, шепча что-то абсурдное на ухо, что рассмешило её, и в этом был их маленький ритуал – обмен мягкими шалостями, способнейшими оттеснить любую тревогу.

Ночи были другой историей: они ходили в клубы, где сальса ходила словно самостоятельный организм, втягивающий в себя тех, кто не умел танцевать, и тех, кто танцевал с детства. Бармены смешивали коктейли так, будто это была алхимия – ром с лаймом и сахаром, острый мохито с мятой, коктейли с экзотическими фруктами, которые взрывали вкус, но не давали мыслим возможности забыть, где ты находишься.

В одном из таких клубов, когда музыка била в грудь, они познакомились с людьми, которые потом стали частью их короткой кубинской саги: молодой пары из Барселоны, хозяйственного писателя из Перми, и старика с живыми глазами, который назывался Хуан и знал сто историй лучше любого экскурсовода.

– Рома, – прошептала Алла в тот вечер, держась за его руку, – не забывай, что завтра мы едем на экскурсию в старый город. Я хочу увидеть те старые дома, которые фотографы любят больше всего. А потом – обед у того ресторана, где подают рыбу с чесноком.

– Договорились, – ответил он. – И ещё. Давай оставим один вечер для ничего. Просто сидеть и смотреть на океан. Без камер. Без планов.

Она кивнула, и в её улыбке было согласие на эту новую договорённость – быть вместе, не теряя себя.

Дни текли в мягкой ритмике: завтрак, пляж, дневная сиеста, небольшие прогулки, ужин в другом ресторане и снова танцы. Они обсуждали планы на будущее так, как будто строили лестницу: квартиру, работы, возможно, ребёнка через пару лет. Они читали друг другу вслух фрагменты книг, которые любили, спорили об эстетике фотографий, и, иногда, просто молчали, чувствуя, что молчание тоже способно говорить. Этот медовый месяц был не только праздником, но и плотной, тихой работой, в которой они узнавали друг друга заново, как будто собирали пазл, детали которого раньше никогда не складывались в одну картину.

В один из таких дней они поехали на экскурсию за город. По дороге гид рассказывал о революционной истории острова, о том, как менялся город, о людях, которые оставили свои отпечатки на фасадах домов. Они прошли по узким улочкам, где разноцветные фасады отражали солнце, и в одном из дворов остановились, поражённые видом старой сальсы, которая играла из окна. Гид, высокий и улыбчивый мужчина, рассказывал истории так, будто это были не только факты, а живые люди, чьи судьбы были вмонтированы в стены.

– Знаете, – сказал он, – Куба – это не только место. Это состояние. Здесь люди учат тебя дышать глубже. Даже если ты уезжаешь, какой-то кусочек остаётся с тобой.

Алла кивнула. Её тянуло к тому, чтобы удержать этот кусочек, привезти его с собой в осенний Петербург, в квартиру с белой стеной и старым паркетом. Она знала, что невозможность удержать всё делает ценным то, что осталось: фотографии, запахи, разговоры, прикосновения.

Вечером третьего дня они поехали в клуб, о котором говорили все. Это была большая, шумная комната, где музыка шла в такт дыхания. Они танцевали допоздна, не думая о завтраке и не считая времени. Рома восклицал, когда вокруг было много света, а Алла смеялась, стараясь не упасть от усталости. В этой ночи они чувствовали себя частью какого-то большого, радостного организма: чужие приветливые улыбки, выплески до городских огней, и легкая, почти детская свобода.

Когда они вернулись в номер под утро, хор снов и голосов постепенно сменился на шорохи ветра. Номер пахнул ароматом духов, смешанным с морской солью. Рома и Алла лежали, не засыпая сразу: они говорили о пустяках, о забавных оккупациях дня, о людях, которых встретили, о том, что накупили в глянцевом магазине с сувенирами. Было ощущение, что мир слегка тронут чем-то хорошим – как будто на ночном небе появилась новая звезда, которую можно рассматривать бесконечно.

– Помнишь тот старика Хуана? – спросил Рома, повернув голову к ней. – Он говорил, что раньше был моряком. Говорил, что больше всего любил утренние туманы, где всё кажется возможным.

– Я помню, – ответила она. – Мне кажется, что вся эта поездка – именно такой туман. Всё возможно. Даже то, что мы ещё не придумали.

Они уснули быстро и крепко, будто за ночь решили, что завтра будет ещё лучше – и даже не подозревали, как легко судьба может вмешаться в привычный ритм. И всё же, если бы тогда кто-то посмотрел на их тихие лица в утреннем свете, он бы прочитал там уверенность: два человека, которые решили идти вместе и верили, что мир в ответ откроет им двери.

Утро четвёртого дня началось как обычно: завтрак на террасе, лайм и круассан, смех официанта, который знал, как угадать, кто из гостей любит кофе покрепче. У них было чувство лёгкой усталости, но и радости – ибо впереди был последний день перед долгим перелётом домой. Алла, по привычке, начала приводить номер в порядок: она любила, чтобы вещи лежали на своих местах, и это было для неё не только аккуратностью, а способом чувствовать устойчивость.

Когда она сдвинула кровать, чтобы протереть пыль под ней, её рука неожиданно наткнулась на металлическую поверхность. Сначала она подумала, что это ещё один чемодан путешественника, оставшийся после уборки, но подавленная занозой любопытства она потянула его наружу – и в ту секунду мир как будто остановился.

– Рома! – её голос прозвучал тонко и почти неузнаваемо. – Подойди!

Он вошёл в комнату через несколько секунд, ещё не до конца проснувшийся, но уже чья-то тревога вырвала его из сонного состояния. Когда они вместе опустили крышку чемодана и увидели его содержимое, у них не было мгновения на измеренную реакцию: пачки зелёных долларов лежали аккуратно упакованными, а сверху, в прозрачном пакете, что-то лежало такое, что заставило сердце Ромы и Аллы остановиться почти насмерть – неясное, человеческое и оттого ужасное. Они отпрянули, не веря глазам.