Марк Солсбери – Тим Бёртон: Интервью: Беседы с Марком Солсбери (страница 40)

Мой папа в ранней молодости, еще до моего рождения, был бейсболистом-профессионалом. Он играл за «Кардиналов» — насколько я понимаю, это была команда высшей лиги, — и, по-видимому, получил травму. Потом он работал в Парково-досуговом центре Бербанка, был муниципальным служащим и по-прежнему занимался спортом. Его очень любили за легкий характер. Ему приходилось заниматься детскими бейсбольными командами, женскими и мужскими командами по софтболу, многими другими видами спорта — городская спортивная программа Бербанка весьма обширна. А потом он стал подрабатывать коммивояжером и много путешествовал.

Не знаю, была ли какая-то причина моей размолвки с родителями. Скорее всего, дело в том, что, живя с ними, я ощущал себя старше своих лет. Я не очень ладил с матерью, а отец часто бывал в отъезде, у них были свои проблемы, а я всегда держался в стороне. Такой уж у меня был характер, и даже когда я уехал от родителей и стал жить у бабушки, разлука не слишком меня взволновала, — просто я это сделал, вот и все. А уже в пятнадцать лет у меня появилась своя квартира, так что я всегда чувствовал себя старше, чем был. Мне приходилось самому пробивать дорогу в жизни. Чтобы учиться в Кэл-Артс, надо было искать работу. Родители не оплачивали мои занятия в колледже, но я никогда не сердился на них за это. Я действительно был уверен в правильности своих поступков: мне надо было делать что-то именно так, и не иначе, — я так и делал. Как это ни парадоксально, но подобным образом ты учишься независимости, а я всегда ощущал себя независимым. В конечном счете, может быть, мне и повезло, что я был предоставлен самому себе.

Когда отец заболел... Тут начинаешь себя подготавливать... Как я уже говорил, у меня не было особенно близких отношений с родителями, но когда он заболел, я попытался как-то восстановить былые связи. Я не дошел до той точки, которой достиг в конце «Крупной рыбы» персонаж, сыгранный Билли, но в моем случае все и не было изначально так плохо. Я добился некоторого прогресса. Часто размышлял при этом об отношениях между людьми, которые возникают, словно по волшебству, а потом как-то сходят на нет, примерно так, как показано в фильме. И еще я понял: сколько бы лет тебе ни было, отношения сына и родителей остаются неизменными, они не такие, как между другими людьми. Я никогда не относился к родителям, как ко всем прочим человеческим существам. Они твои родители, пока ты растешь, и если даже ты не слишком с ними близок, когда-нибудь начинаешь понимать, что их собственная жизнь идет своим чередом. Пусть тебе хоть сорок пять лет, ты все еще можешь ощущать себя бессловесным ребенком, оторванным от отца с матерью. А они словно проходят полный жизненный цикл — от детей до родителей, а потом вновь возвращаются в детское состояние. И ты тоже проходишь весь этот путь по кругу, только в своей жизни. Короче говоря, между детьми и родителями существует единственная в своем роде и очень крепкая связь.

Творчество должно быть процессом очищения. И когда я размышлял о своих отношениях с отцом, хорошо понимал: это не предмет для беседы с психотерапевтом. Мне доводилось проходить курс, но я никогда не говорил с врачом о своих родителях. Читая же сценарий Джона Огаста, думал: «Все именно так: это попытка выразить образами непередаваемое». Мне он очень понравился. Обычно я никогда не берусь за что-то подобное, если оно по-настоящему не зацепит меня. Это как рождение ребенка — подготовить себя к тем эмоциям, которые при этом испытываешь, совершенно невозможно. Сильнейшее, какое-то первобытное потрясение — вот что тогда ощущаешь. Я не надеялся достичь подобного катарсиса, хотя и много думал о своих родителях. Поэтому замечательно, что сценарий меня удивил...

Книга Уоллеса — это скорее сборник коротких рассказов о приключениях Эдварда Блума, чем единое повествование, и Джону Огасту, потерявшему собственного отца совсем недавно, когда он впервые читал книгу в рукописи, прежде всего пришлось искать способ превращения этого собрания эпизодов в связный сценарий. Одной из его находок было использование нескольких разных рассказчиков, включая Эдварда и Уилла, что оказалось очень удачным для литературного произведения об искусстве рассказывать истории.

Может быть, этот прием здесь и не столь эффектен, как в «Расёмоне»[130], но он придает фильму некий дух свободы, что мне очень нравится. Несмотря на все различия, в картине есть определенное сходство с «Эдом Вудом» — это не биография в классическом смысле, потому что у каждого несколько иной взгляд на происходящее. Именно этим мне понравилась книга «Кошмар исступления»: один человек что-то рассказывает, другой ему противоречит, и это создает ощущение подлинности. В Англии часто слышишь, как историки говорят, выступая на телевидении: «Генрих VIII сделал то-то и то-то», а меня так и подмывает спросить: «А тебе-то, черт возьми, откуда это известно?»

Книгу «Крупная рыба» я прочитал гораздо позже, чем сценарий, и не знаю, захотел бы я снимать фильм или нет, познакомься я с книгой раньше. В ней множество интересных мыслей, но отсутствует четкая форма, что, наверно, и позволило Джону не чувствовать себя так, словно перед ним Библия. У тебя есть право брать темы и превращать их в нечто иное, перекладывать другими выразительными средствами. Думаю, Джону хорошо удалось придать сюжету книги более четкую структуру, хотя она кажется мне несколько странной, мозаичной — один ее элемент влияет на другой, к тому же вначале она чересчур усложнена, а потом излишне упрощена. Но, думаю, во многом так и есть в человеческих отношениях подобного рода. И, как мне сдается, Джон вложил в эту историю гораздо больше, чем было в книге.

Обычно, когда имеешь дело с киностудией, нужно уметь описать фильм одной фразой, иначе ты не сможешь его снять, — так, во всяком случае, они считают. Было большой удачей, что сценарий нравился и мне и им. Никто не хотел ничего менять, несмотря на то, что фабула весьма замысловатая: она развертывается то в реальности, то в фантазии, один из актеров должен сыграть идеализированную версию старика в молодости, а двойное исполнение ролей Альбертом и Эваном, Джессикой и Элисон нарушает всякую последовательность изложения. В итоге все превращается в какую-то причудливую головоломку. И все-таки студия хотела это снимать — вот что мне казалось удивительным, тем более что в картине не участвовала ни одна модная кинозвезда, благодаря которой фильм можно было бы выгодно продать. Я безумно радовался, что в процессе работы не приходится перекраивать сценарий. Еще до начала съемок я сказал: «Эту вещичку трудно будет продать: что о ней ни скажешь, может создаться неверное впечатление». В ней нет того, что могло бы иметь успех на рынке. Что касается ведьм и великанов, то в других фильмах они больше впечатляют своими масштабами. А меня проект зачаровал в том числе и своей проблемностью.

Сценарий всегда требует каких-то небольших доработок, часто по бюджетным соображениям; так, была добавлена сцена рождения, весь большой эпизод на холме нам пришлось снимать с сотнями статистов. Кроме того, позднее появилась сцена с ванной: мы хотели, чтобы Альберт и Джессика в тот момент были бы только вдвоем. А сцена, когда Эван дерется в темноте, используя приемы каратэ, появилась в последнюю минуту: она привлекла нас своей дешевизной. Мы также добавили всякие мелкие детали, например, механическую руку «Хэнди-матик», потому что по сценарию Эдвард продавал отвертки, а нам хотелось придумать нечто более приличествующее миру фантазий, в котором он живет. Некоторые из этих новых идей были воплощены буквально в день съемок, другие — за несколько дней заранее. Люди из отдела реквизита просто выходили из себя: им постоянно говорили: «Сделайте то-то и то-то, мы будем снимать через три дня». Впрочем, полагаю, и определенное удовольствие от этого они тоже получали: приходилось творить с ходу, а не планировать все на многие месяцы вперед...

Съемки фильма проходили главным образом в Монтгомери, штат Алабама, с января по май 2003 года. Здесь был снят, по существу, весь фильм, если не считать недели работы в Париже.

Алабама — особое место, ощущаешь себя так, словно ты в другой стране. Впрочем, те же чувства можно испытать и в Лос-Анджелесе, особенно теперь, при нынешнем губернаторе Шварценеггере.

Там было много милых людей, что имело и оборотную сторону: создавалось впечатление, что излишнее дружелюбие маскирует кипящую внутри враждебность. Но люди действительно были дружески расположены, а я, как вы знаете, не слишком к этому привык: начинаю нервничать, впрочем, это уже моя проблема, а не их. Получаешь некие флюиды, и, думаю, это идет на пользу картине.

Хорошо, что ты находишься в том месте, где происходит действие всей этой истории. Для актеров тоже полезно почувствовать окружающую обстановку, да и местный акцент надо научиться изображать. Такое кино не снимешь в лос-анджелесском павильоне. Мне, актерам, всей съемочной группе было важно побывать здесь, ощутить атмосферу: в этом есть некое странное очарование. Что же касается статистов, играющих крошечные роли, то они набираются из числа местных жителей. Это здорово, потому что попадаются интересные люди, вообще массовка здесь сильно отличается от лос-анджелесской. Взять хотя бы того парня, который предлагает Эдварду продавать «Хэнди-матик».