Марк Северин – Ножницы империи. Часть вторая: Петербург, или город сшитый из болота (страница 2)

Город – это было сильно сказано. Бараки. Землянки. Несколько домов – деревянных, наспех срубленных, с окнами, затянутыми бычьим пузырём. Крепость – земляная, шестиугольная, с бастионами, которые торчали из болота, как зубы из десны. Верфь – грязная, шумная, пахнущая дёгтем и потом, – где строили корабли, и корабли эти рождались из этого болота, как бабочки рождаются из грязи, – невозможно, но факт.

Людей было – тысячи. Солдаты, работники, мужики, согнанные со всей России, – копали, таскали, строили, мёрли (мёрли от цинги, от холода, от голода, от тоски, от болота, которое засасывало – буквально: человек наступал, и земля под ним проседала, и нога уходила по колено). И среди этих тысяч – офицеры, чиновники, немцы, голландцы, итальянцы – те, кого Пётр привёз строить свой город, и они стояли посреди этого хаоса и смотрели вокруг с выражением людей, которые купили билет на корабль, а оказались на плоту.

Алексей стоял на берегу Невы – двадцатисемилетний, с двумя подводами, с тремя мальчишками, с разбитым зеркалом, с белым платьем в сундуке – и смотрел на это. – Вот, – сказал Ванька, – это и есть Петербург? – Это и есть, – сказал Алексей. – Тут же – болото. – Москва тоже была болотом. Потом – стала Москвой. Потом – сгорела. Потом – стала Москвой опять. Болото – это не приговор, Ванька. Болото – это ткань. Мокрая, грязная, негодная – но ткань. И если её правильно раскроить…

Он не договорил. Потому что из тумана – невского, белого, густого, как молоко, – вышел человек. Высокий – очень высокий, на голову выше Алексея. В зелёном кафтане – простом, солдатском, без украшений. В ботфортах, заляпанных грязью по самое голенище. С лицом, которое – Алексей видел это лицо впервые, но узнал мгновенно, потому что лицо Петра было – как его город: невозможное, неправильное, с чертами, которые не складывались в гармонию, но складывались в силу.

Пётр шёл мимо – и остановился. Не потому, что увидел Алексея. Он остановился потому, что увидел – ткань. Отрезы, лежавшие на подводе, были прикрыты рогожей, но рогожа сбилась, и шёлк – серебристо-голубой, тот самый, из которого было сшито бальное платье Анны, – блеснул в сером петербургском свете, как вода блестит сквозь лёд. Пётр подошёл. Потрогал шёлк. Не пальцами – ладонью, всей ладонью, широкой, мозолистой, пахнущей дёгтем и деревом. – Чей? – Мой, – сказал Алексей. – Портной. Из Москвы. – Портной? – Пётр посмотрел на него. Глаза – тёмные, быстрые, круглые, как у птицы, которая видит мышь с высоты. – Портной – в Петербург? Зачем? – Шить. – Кого? – Всех. Пётр засмеялся – коротко, резко, как лает собака: «Га!» – и пошёл дальше, в туман, в болото, в свой город, который ещё не был городом, но уже был – идеей.

Алексей стоял и смотрел ему вслед. И в голове его – впервые за двадцать восемь дней дороги – появилась мысль, ясная, как лезвие:

«Этот человек кроит страну. Я – крою людей. Мы делаем одно и то же. Только у него – ножницы больше.»

Глава 12

Мастерская на воде: Голландский шов для русской сырости

Найти помещение в Петербурге 1704 года – это как найти сухое место в луже: теоретически возможно, практически – подвиг. Город не имел ни улиц, ни номеров, ни, собственно, помещений для найма. Всё, что было построено, было занято. Алексей нашёл помещение через десять дней. Помог случай – или Толстой, что в случае Толстого было одно и то же.

Помещение было – на Мойке. Мойка – тогда ещё не река, а канава, грязная протока, вытекающая из болота и впадающая в Неву, – вонючая, мелкая, с берегами из глины. На берегу стоял дом – деревянный, одноэтажный, построенный наспех. Карл Шмитт, приказчик голландского купца, сдал Алексею нижний этаж – две комнаты и сени – за три рубля в месяц. Алексей вошёл в помещение, оглядел его – и сел на пол. Стены – бревенчатые, непроконопаченные. Пол – земляной, присыпанный мокрым песком. Потолок – низкий. Окна – затянуты бычьим пузырём. – Здесь, – сказал Алексей. Ванька, стоявший в дверях, посмотрел с сомнением. – Здесь – сыро. – Высушим. – Здесь – темно. – Окна прорубим. – Здесь – воняет. – Привыкнем.

За три дня они превратили помещение в мастерскую. Щели проконопатили. Пол застелили досками, купленными на верфи, и они ещё два года пахли смолой. В окна Алексей вставил стекло – осколки каютного окна, выкупленные у штурмана. Зеркало – повесил на стену. Разбитое, с трещиной, с чернильной линией. Болван – поставил в угол, у окна. Алексей надел на него белое платье – то самое, из сундука, нетронутое, ненадёванное, – и белое платье стояло в углу петербургской мастерской, как привидение, как память. – Алексей Дмитриевич, – спросил Гришка, – а зачем оно? Кому? – Никому. Оно – для напоминания. О том, что не всё нужно надевать. Иногда нужно – просто шить. Шить – и не надевать.

Первый петербургский клиент пришёл через неделю. Это был корабельный мастер, голландец Ян Пауль ван дер Бург. – Мой рокелор, – сказал ван дер Бург на голландском, и Алексей – впервые за четыре года – услышал язык, на котором думал и на котором шил. – Мой рокелор порвался. Сырость. Ваша русская сырость сожрала шов. Можете починить? Алексей мог. Он перешил шов – двойной, с подгибом, с прокладкой из вощёной нити. Ван дер Бург смотрел, как он шьёт, – и глаза за очками округлились. – Вы учились в Голландии? – В Амстердаме. У Хендрика ван дер Мейлена. – Ван дер Мейлен! Портной на Калверстраат? Он шил моему отцу! Камзол – серый, с серебряными пуговицами, – отец носил его тридцать лет! – Это потому что шов, – сказал Алексей, – живёт дольше ткани. Ткань – стареет. Шов – нет. Если шов правильный – он вечен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.