Марк Портнов – Владимир Баян – ректор «инопланетян» (страница 16)
А во что хочешь? Кости, шахматы, карты?
Тютюшкин:
Давай в шахматы.
Зэк по палате:
Любишь думать?
Начинается игра. Она заходит до сложного момента, когда Тютюшкин ставит мат. Он так жадно смотрит на короля, которому осталось жить пару ходов. Он видит, что над ним ладья и два ферзя. Все, бежать некуда. Его пробирает небольшая злость над этой фигурой и эйфория от стоящей впереди победы.
Вдруг зэк делает шаг навстречу одной ладье королевой, Тютюшкин не ожидает такого поворота событий. Он думает, что его товарищ с ума сошел, и переставляет фигуры. Вдруг Тютюшкин сам осознает, что ему теперь мат. Тютюшкин воспринимал резкий ход глупым в контексте своего видения, а этот ход поменял все ситуацию, и игра пошла по правилам этого короля.
Бывают, значит, такие ситуации, когда самый слабый может стать самым сильным. Хотя самым сильным его сделали правила шахмат, не будь правил, он бы никогда этого не добился. В игре без правил выигрывает самый сильный и хитрый. По чьим же правилам живут люди? В тюрьме люди видят друг друга насквозь и настолько тесно взаимодействуют, что в конце концов они могут сжиться, только если живут по правилам, которые в любой тюрьме одни. Есть идеал этих правил, которого все придерживаются. На воле другие правила, у бедных – одни, у богатых – другие. Каждая группка живет по своим правилам.
«Моя жизнь сменила правила игры, не спрашивая меня. Но спросив меня, хочу ли я побыть даже день в тюрьме, я бы не согласился. Может, когда Элоиза ждала от меня шага, я струсил новых правил? Я боялся, что не смогу играть в эту сложную игру. Но без смены правил немыслима любовь, значит, чтобы обрести счастье, нужна смелость принять эти правила и быть готовым к ударам судьбы. Я рад, что у меня хватило смелости признаться, что я всю жизнь трусил. Куда дальше? Есть ли смысл? Завтра меня ждет заточка из-за угла и скоропостижная смерть. Все. Хватит! Я должен достойно встретить смерть и хотя бы эту ночь спокойно без страха проспать».
Сцена 10
Баян подъезжает к СИЗО за Дубинским. Он паркуется, глушит мотор и ожидает.
Где-то через минуту Дубинский в коричневом плаще, черной шляпе с большими полями и со своим старым полуразвалившимся черным чемоданом в руках выходит из двери изолятора. Он тревожно оглядывается по сторонам в поисках машины Баяна. Баян замечает его и сигналит.
Баян:
Дубинский! Сюда!
Дубинский:
А, да, да! Это самое, вижу!
Дубинский подбегает и залазает в «Мерседес» на переднее сиденье.
Баян:
Ну че, Дубина? С первой ходкой. Ну ты, конечно, выдал, собака такая. В тюряге отсидел… Я-то не сидел никогда, тьфу-тьфу, а ты вон че!
Баян стучит кулаком по торпеде.
Дубинский:
С-спасибо, это самое, что помогли, Владимир Сергеич…
Баян:
Ну а че мне делать-то с тобой еще, Дубок? Потому что я лучший начальник, лучший! Ну и кто батрачить на меня будет?
Баян тянется к бардачку, открывает его и достает конфетки.
Баян:
Будешь?
Дубинский:
Н-не, спасибо…
Баян:
Ну смотри, Дубинский, больше не предлагаю. Тебе на такие бабла не хватит, только на сахарок дешманский самый, аха-ха-ха…
Баян заглатывает конфетки.
Баян:
Значит, Дубинский, расклад такой. Значит, сейчас я отвезу тебя домой. И ты месяц сиди дома и никуда не высовывайся, пока вся эта история не уляжется. Считай, что это отпуск. Оплаченный, ясень пень.
Дубинский:
П-понял, Владимир Сергеевич! Эт самое, а что с Тютюшкиным?
Баян:
С ним-то… Сложно пока. Но процесс идет. Идет, Дубинский… Мне кто-то мешает…
Баян достает флягу коньяка из внутреннего кармана пиджака, жадно отпивает из нее, а затем громко икает и морщится.
Дубинский с опаской смотрит на Баяна – то ли из-за того, что Баян собирается вести машину в нетрезвом состоянии (хотя это было обычным делом), то ли из-за его слов о том, что ему кто-то мешает.
Баян:
Ладно, Дубинский. Ща тебя отвезу. С забором там забей, так и быть уж, запрягу Рависова с Купяткой, в отпуске доделают как раз. А ты смотри у меня, чтобы ни ногой из дома! Сиди картины малюй свои да бухай. Че еще надо-то? Красота! Квартира у тебя лоховская, правда… АХА-ХА-ХА! Ну ладно, я угораю, угораю… Поехали…
Баян довозит Дубинского до дома и напоследок высмеивает его прикид.
Баян:
Ну ты, Дубина, оделся как художник, е-мое. Как гомик этот, Шмардковский… Ну педики одни кругом, никак не пойму этих педиков! Ладно, давай, иди самогонки дерябни да малюй картины свои. Привет!
Дубинский выходит из машины.
Дубинский:
Д-до свидания…
Он натягивает шляпу до глаз и бежит до подъезда. Баян давит тапку в пол и несется до дома. По дороге он чувствует нарастающую тревогу. Ему опять кажется, что за ним следят. Он косит взгляд на радиоприемник в страхе, что его могут по нему прослушивать, но остатки здравого смысла подсказывают ему, что это полный бред. Он доезжает до дома, выходит из машины и достает какие-то таблетки из наружного кармана пиджака. Баян вскрывает флакон и заглатывает разом большую горсть, а после этого тащится к подъезду. Он поднимается наверх, его встречает жена Клавдия.
Клава:
Володя, привет. Как ты себя чувствуешь, ты совсем выглядишь плохо что-то… Может, в больницу поедем?
Бледный как полотно Баян вваливается в квартиру и следует на кухню.
Баян:
Никакой больницы! Я в безопасном месте, здесь! Они за нами везде следят, везде!
Баян громко хлопает дверцами, роется по шкафам и, наконец, находит бутылку водки. Клава входит в кухню.
Клава:
Володя, ну сколько можно, тебе нельзя пить! Ты же лечишься!
Клава пытается выхватить бутылку водки, но Баян отпихивает ее, и она слету приземляется на табурет.
Баян:
Слышь, я знаю сам, че надо мне! Понятно?! Это все Пожухлый, проректорошка несчастный… Это он мне мстит, он их засадил!
Клава закатывает глаза.
Клава:
Как ты задолбал… Володя, у тебя паранойя! Ты везде этого Пожухлого видишь уже, успокойся! Уволил ты его и уволил! Твои лопухи Тютюшкин и Дубинский сами лопухи и сами виноваты во всем, у тебя неадекватное восприятие реальности!
Баян не слушает жену и, повернувшись к ней спиной, вскрывает бутылку водки ножом над столешницей.
Клава: