Марк Портнов – Ученый цирк подонка-ректора (страница 6)
Баян:
Ну так что, господин Дубинский, зачет сегодня у вас, говорите?
Дубинский:
Да, в общем-то. Ну, не надеюсь я на хорошие оценки, в принципе-то. Ничего не жду!
Баян:
Ну, понятно. Инопланетяне же все. Бестолковые. Выгонять штабелями придется.
Дубинский:
Оно да, конечно. Ну, есть пара неплохих ребят. Толковых.
Баян:
Хотя бы так, хотя бы так… Но, Акакий Эсмеральдович, если вам бестолковые что-то предлагают взамен, то вы возьмите… И поделитесь… Ну, вы понимаете, о чем я…
Дубинский:
Конечно, это безусловно, так сказать!
Баян:
Ладно! Тогда за работу, Дубинский!
Дубинский:
Да!
Дубинский уже было собирается уходить, но Баян останавливает его.
Баян:
А слушайте, Дубинский, давайте еще, пока время есть, выйдем, пообщаемся по вопросу одному.
Дубинский:
Да, конечно, эт самое. Давайте.
Дубинский и Баян выходят на улицу на задний двор университета. Баян громко отхаркивается и сморкается на асфальт, достает сигарету и закуривает ее. Дубинский пребывает в напряжении и чувствует, что Баян чем-то недоволен.
Баян:
Слушай, Дубина, ну мне че-то вообще не понравилось, что ты в срок оговоренный забор не доколотил на даче мне!
Дубинский:
Так это самое, Владимир Сергеевич, материалов не хватило просто, надо бы еще купить…
Баян:
Дубина, ну ты, слушай, ваще обленился, я смотрю! Все ему купить, подать, принести… Где энтузиазм твой? Ты ученый или где? Вон, приедешь, у соседа своруешь с участка.
Дубинский:
Так, ну, это…
Баян:
Ну че ты там мямлишь, кашеротый? «Ме» да «ме» все… «Ме, ме, ме», блин… Тебе тут воровать не в падлу, а там в падлу, что ли? Приказ выполняем! Завтра чтоб там поехал и сделал мне все, а то жена мне плешь проест вторую, собака такая… Мы, кстати, с ней помирились вроде как. Я в халупе твоей не кантуюсь больше.
Дубинский хочет было облегченно вздохнуть, но сдерживает себя.
Баян:
Все, давай, Дубок. За работу.
Баян хлопает Дубинского по плечу так, что тот чуть не падает в оставленное им на асфальте, и уходит.
Дубинский, постояв и потупив минуту-две, тоже заходит в институт.
Дубинский, сидя на кухне, проводил свой вечер как обычно: на его столе находился хлеб с намазанным на него, как масло, картофельным пюре, чай из веток рябины и сахар-песок, насыпанный в пиалу, который он любил есть чайной ложкой. Посередине трапезы, наевшись, он включал свой любимый граммофон, который достался по наследству от отца-коммуниста, и слушал романсы Утесова на затертой пластинке. Соседи, которые ненавидели его за это, постоянно вызывали полицию, но те просто ржали, пинали Дубинского под зад и уходили.
Обыденный вечер прерывает громкий, перебивающий даже звук граммофона, стук в дверь.
Баян:
Дубина, але! Ректор на базе, открывай!
Пьяный Баян ломится в и без того полуразвалившуюся входную дверь Дубинского. Дубинский вскакивает из-за стола и бежит к двери.
Дубинский:
Владимир Сергеевич, это вы?! Что случилось?
Баян:
Мы, мы, Дубина, давай открывай ворота, е-ма! Бухать ща будем!
Дубинский открывает дверь, и Баян вваливается на порог в белой женской шубе, черной шляпе с пером и с бутылкой рома в руке. Дубинский оглядывает его с недоумением. Баян, чуть не клюя носом, гордо выпрямляется перед ним.
Баян:
Дубина, я теперь у тебя живу! Я с женой все!
Дубинский в крайней растерянности пятится назад и не знает, что ответить. Наконец он собирает в кучу все свои мысли.
Дубинский:
Ну так, Владимир Сергеевич… Ну, я не против, конечно, но а что у вас стряслось-то с супругой, это самое? Как-то помириться можно же, например…
Баян:
Не-не-не, Дубок, мне это все надоело! Все, на фиг! Где упасть можно?
Не дожидаясь ответа, Баян в грязных башмаках проходит в спальню напротив, отталкивая Дубинского в сторону. Он зажигает свет и видит покосившуюся ободранную тахту, застеленную желтой простыней, прикроватную облупленную тумбочку и мольберт с холстом посреди комнаты.
Надобно знать, что Дубинский также любил заниматься творчеством. Выбухивая литр самогона, он рисовал в пьяном порыве голых женщин и продавал это на рынке, что и было основной частью его дохода, а не работа в университете, как можно было логично подумать.
Баян оглядывается и, видя художества Дубинского на стенах, начинает неистово ржать.
Баян:
Ну ты, Дубина, Рафаель, е-мое, аха-ха-ха…
Дубинский краснеет и смотрит в пол.
Баян:
Ну че ты, я в натуре же говорю. Я в искусстве-то знаток, если че! У меня друг был из министерства культуры городского – Арнольд Эрастович Шмардковский. Помер уже… Гомик старый! Ну как и всем художникам положено, че, я не осуждаю… Я про то, Дубок, что я те поясню за искусство любое, е-ма! Я в этом умен, чтобы ты знал, ну, как и во всем.
Баяна вдруг осеняет, на его взгляд, гениальная идея. Пробуханный и содержащий в себе две извилины мозг Баяна не был способен на какие-то идеи, кроме как выпить, пожрать и поспать, но в пьяном состоянии две извилины начинали искриться поистине дикими, опасными и сумасбродными идеями, а самое страшное заключалось в том, что Баян, чувствуя прилив энергии, начинал эти идеи тут же реализовывать.
Баян:
Дубина, я выдумал, выдумал! Я тут гений! Гений!