Марк Полещук – Мэвр (страница 2)

– Спасибо, – говорит она, подставляя ладони под небольшое озерцо мелочи. Юдей уже и не обращает внимания на подобное невежество. В Университете людям всё равно, кто ты и откуда, но в городе суеверия, которые народы привозят в Хагвул вместе с традициями, цветут пышными бутонами, а сапранжи много кого обидели в своё время.

«Будь я на твоём месте, – сетовала Кашива, – взяла бы мобиль и не мучилась. Удобно, быстро и никто не пристаёт. Чего ты стесняешься?»

Юдей уходила от ответа и продолжала ездить на общественных мобилусах, регулярно нарываясь на такое вот тупое бытовое хамство. Порой Морав думала бросить всё и податься в Западную Великую империю или уехать на Острова, вот только никак не могла придумать, чем она там будет заниматься. Опять преподавать? Работать на земле? Поступит к кому-нибудь в свои двадцать восемь в подмастерья?

«Как будто только здесь я ещё чего-то стою?»

Дорога занимает чуть больше времени, чем обычно. Аширский мост, соединяющий Мраморную дорогу и Кричащий остров, запрудили мобили и повозки всех мастей, водитель мобилуса, не торопясь, пробирается сквозь толчею, а по салону бродит ворчание и зубовный скрежет. Юдей с удовольствием присоединилась бы ко всеобщему недовольству, но не хочет лишний раз привлекать к себе внимание и только поглядывает взволнованно на часы.

«Давай, давай, давай!»

В конце концов, мобилус переправляется на другой берег. В окнах мелькают посольства, нависает над дорогой муниципалитет. Однажды Юдей довелось побывать на приёме, устроенном канцлером Вазером Ханевелом в честь Нового года, и она обнаружила разительное несоответствие фасада и содержания. Интерьер резиденции – белый мрамор, благородное красное дерево и серебро – выражает умеренность в украшениях и чрезмерность в светильниках, что плохо соотносится с суровым каменным «лицом» муниципалитета.

«Сколько далака они тратят в год?» – подумала тогда Юдей, и даже по примерным подсчётам вышла пугающая цифра.

Мобилус нагоняет график, пропустив сразу две остановки, на которых никто не входит и не выходит. Это вполне могло стоить водителю и кондуктору работы, но только если бы кто-нибудь подал официальную жалобу в департамент управления транспортом, но таких в салоне нет. Негласная договорённость между пассажирами и водителями была заключена ещё на заре создания сети общественного транспорта и продолжает действовать по сей день.

Выбравшись из мобилуса у главных ворот Университета, Юдей срывается на бег. Лестница Истины, часто используемая студентами в теплые деньки в качестве места отдыха, пустует. Женщина опоясывает выключенный по случаю приближающихся морозов фонтан и ныряет в широкую арку коридора к Центральному двору. Будь у Юдей хоть немного времени, она бы не отказала себе в прогулке по Главному парку, но теперь каждая секунда на счету: ступени остаются за спиной, тень, лишь отдалённо напоминающая профессора Морав, забегает в крошечную дверцу, чтобы через доли секунды возникнуть в коридоре между Главным корпусом и Южным крылом.

>>>

– Доброго дня! – в спешке бросает она кому-то из преподавателей, проскользнув мимо него. Выбирая между комфортом и экономией времени, Юдей отдаёт предпочтение второму и, проскользнув через крытую разноцветными стеклянными панелями галерею, стремительно выбегает на утоптанные тысячами ног дорожки Южного парка. В хорошую погоду здесь полным-полно народу: многочисленные клубы по интересам выносят свои собрания на прохладную мягкую зелень лужайки, а вместе со студентами выходят и преподаватели, обедая на свежем воздухе и наблюдая за юным поколением. Сейчас же укрытый шлейфами тумана парк напоминает декорацию театральной постановки. Трагичной, судя по тому, насколько тревожно становится Юдей.

Юдей буквально летит по знакомой дорожке. В конце неё ещё одна лестница, чуть скромнее той, что на входе, но такая же основательная, отмечающая вход в Южное или Гуманитарное крыло. Формально крытый переход короче, но аудитория, которую закрепили за Юдей в этом семестре, находится в самом конце крыла, так что марш-бросок через парк точно поможет ей выиграть несколько ценных минут.

Туман сглатывает звуки, кажется, что в целом мире никого не осталось. Юдей переходит с бега на шаг, полная уверенности, что сейчас тусклое марево впереди обернётся камнем, и хорошо знакомые два пролёта поднимут её к тяжёлой резной двери. Медленно затихающий барабанный бой в ушах открывает ей неожиданную безмолвность парка. Застывшее пространство не отмечает ни её присутствие, ни существование чего бы то ни было вообще.

Внезапный тёмно-синий до черноты росчерк заставляет Юдей замереть. Она вновь ощущает фантомное чужое присутствие, прямо как тогда в ванной, когда в непроглядном мраке появился багряный огонёк. В нос бьёт резкий запах калёного металла и мёда. Тошнота подступает к горлу, но Морав пересиливает себя, стряхивая наваждение, будто руку прилипчивого ухажёра.

«Корпус должен быть…», – думает она, и вдруг резкий звук разрывает тишину. Громкий шорох, словно дворник прошёлся метлой по сухой траве метрах в пяти от неё. Она бы и не заметила, если бы не одуряющая тишина. В тумане явно кто-то прячется.

– Эй! – кричит она больше для того, чтобы успокоить себя, создать ощущение если не контроля, то некой коммуникации. Незнакомец не желает раскрывать себя, но шорох повторяется ближе. Запах становится ярче.

«Что за чертовщина?!»

– Эй! – повторяет Юдей. Оглядывается. Молочная завеса скрадывает перспективу, изменяет очертания древесных стволов, трансформирует геометрию пространства. Женщине кажется, что туман стал гуще, а тот небольшой островок под ногами, который возможно разглядеть, навсегда отделяется от реальности и парит в белёсом облаке. Пелена скрывает жадную до материи впадину, которая уже пыталась сожрать её сегодня там, в ванной. Юдей ёжится и продолжает надеяться, что всё это – наваждение, и достаточно сделать всего лишь один шаг вперёд, чтобы разрушить его.

Вдруг что-то тяжёлое бьёт её в спину. Юдей сдавленно вскрикивает и падает, вспарывая гравием нежную кожу на коленях и ладонях. Боль впивается в тело ядовитыми клыками. Женщина тут же вскакивает, оборачивается, готовая высказать налетевшему на неё студенту или преподавателю, да хоть самому ректору Йониму Гону всё, что она о нём думает. И застывает.

На дорожке, слегка покачиваясь, стоит огромный паук размером со взрослую сторожевую собаку. Восемь лап поочерёдно взмывают к небу, перегибаются в суставах и спускаются почти на уровень земли. Конечности крепятся к округлому брюшку хрупкими на вид сочленениями. Верхняя часть тела поблёскивает, будто сделанная из полированного кристалла, но нижняя часть, насколько Морав может разглядеть, отличается иссиня-чёрным цветом и щетинится мелкими волосками. Диковинное членистоногое не издаёт звуков, только покачивается то влево, то вправо.

– Тихо, – слышит Юдей собственный голос. – Тихо…

Движения паука становятся резче, он переступает каждой из лап, и безо всякой заминки взмывает в воздух. Юдей инстинктивно вжимает голову в плечи, почти падая на колени, но в последнюю секунду выставляет руки вперёд, загребает гравий и выпрямляется. По ладоням вновь проходится едкая боль, но женщина не обращает на это внимания. Ей кажется, что она слышит чавканье, но не понимает, кто может его издавать. Тёплая жидкость застилает левый глаза, и она машинально вытирает его тыльной стороной ладони. Яркая алая полоса на смуглой коже выделяется масляной краской.

«Кровь?» – думает она и дотрагивается до лица ещё раз в попытке избавиться от вязкой влаги, но то ли рана так глубока, то ли задето одно из тех мест, которые обильно кровоточат, что всё бесполезно. Она неминуемо слепнет, а прямо перед ней вновь выплясывает паук. Теперь он чуть приподнимается, и Юдей ещё видящим глазом замечает, как несколько ярко-красных щупалец, растущих откуда-то из брюшка, показываются прямо перед ней. Они слегка погружаются в гравий, подёргиваясь, будто по ним проходят электрические импульсы. Щупальца чем-то напоминают неприкрытую человеческую плоть. Одно из них разительно отличается толщиной. Движения чудовища вновь становятся резкими. Юдей, не думая, срывается обратно к главному зданию. Человеческий разум удаляется в глубину сознания. Управление берут на себя инстинкты.

Воздух свистит, Морав резко падает на землю лицом вниз. Паук проносится над её головой, обдавая женщину густой вонью гнилого мяса. Юдей вскакивает, бросается к Южному крылу. На ходу она снимает плащ, накрывает им голову и тут же сдавленно вскрикивает. Жжение вгрызается в череп чуть выше виска. Сзади раздаётся звук, но Юдей не оборачивается: она видит ступени, прыгает на первую, затем сразу на третью. Всего их восемнадцать, а последняя, как помнит Юдей, начала крошиться пару дней назад. Визг за спиной похож на писк детских игрушек и карканье фейерверков. Перед девушкой открывается круглая площадка с массивной кедровой дверью в конце. Пальцы жадно обхватывают чёрную литую ручку, Юдей тянет дверь на себя, но замечает движение слева. Сильный удар настигает её, и женщина отлетает к высокому бортику. Камень под ней стонет, в ушах разрывается грохот. Юдей смотрит на руку.