Марк Парсонс – Проект 9:09 (страница 46)
Я дописал все, что планировал добавить на сайт, а эти двое по-прежнему корпели над дизайном. Часы между тем показывали почти половину девятого.
– Ребят, я свою часть закончил, мы можем добавить текст позже. А мне надо бы отлучиться по делам.
– Мм? – Сет посмотрел на меня так, словно совершенно забыл о моем присутствии.
– Я пошел, – повторил я.
– Ты хочешь, чтобы мы прервались?
Я покачал головой:
– Да работайте сколько влезет, делайте так, как считаете нужным.
Олли вообще головы не повернула от монитора. Я чуть не добавил: «Только никаких зигот!», но это было бы уж слишком по-отцовски, так что я просто схватил сумку с камерой и ушел.
Шагая по центру города, я чувствовал себя… даже не знаю. Тревожно. Как-то нервно. И сам не понимал, в чем дело. Конечно, поводов для волнений всегда хватало, но чтобы причиной была фотосъемка… такое случилось впервые.
Когда пришло заветное время, ближе всего ко мне оказалась пара средних лет. Я спросил разрешения их сфотографировать, они согласились, и я начал снимать. Они вели себя очень мило и позировали вместе, снимки должны были получиться хорошие, хоть и не особо интересные. Но каждый раз, когда я нажимал на кнопку, в голове проносилось что-то вроде: «Эта фотография скучная. Получше ничего не придумал?» Или: «Такое никому не понравится!» Или: «Нет, только не это! Ты же подобное тысячу раз видел!»
Через минуту я не выдержал, поблагодарил пару и стал собираться. Мне хотелось вернуться домой и выставить «Никон» на продажу, но для начала – утопить свои печали в большой чашке чая масала. Вскоре я уже сидел за столиком в «Финч Кофе», пересматривая снимки на экране камеры, просто чтобы напомнить себе, насколько же я скверный фотограф.
Пока меня затягивало в пучину уныния, пришла Асси с чашкой эспрессо и уселась напротив.
– Эй, ты чего такой кислый? Забыл сахар в чай положить?
Я попробовал улыбнуться, но получилось плохо.
– Похоже, муза меня покинула. Или, скорее, самоубилась, посмотрев на мои фотки.
– Ты слишком уж переживаешь, – ответила Асси. – Мне кажется, она еще вернется.
– Тебе легко говорить.
Она кивнула:
– Конечно. Особенно когда я уверена в своей правоте. – Асси кивнула в сторону камеры. – Так что у тебя стряслось?
– Сегодня вечером, по дороге к углу улицы, я чувствовал себя как-то по-другому. Почему-то… ну, не знаю, нервничал.
– Из-за чего?
– Понятия не имею. А когда я фотографировал, то постоянно во всем сомневался. Никакого удовольствия.
– А чем ты занимался, прежде чем прийти сюда?
– Веб-сайтом. Пытался решить, что с ним делать дальше. – Я потряс головой и фыркнул. – И делать ли что-то вообще.
– Но с ним ведь все шло прекрасно, разве нет? До того, как ты его прикрыл?
– Честно говоря, там был просто дурдом. Но проблема не в этом… – (Асси молча глядела на меня. И, может, едва приподняла бровь. Но и того хватило.) – Или все-таки в этом…
Асси смотрела точно так же, как когда я делал ее портрет, – будто видела меня насквозь. Она не говорила ни слова. Не пыталась к чему-то подтолкнуть. Просто ждала.
Я сделал глубокий вдох:
– Ладно. Возможно, проблема именно в этом. Возможно, мысль о том, что мои фотки просматривает множество людей, сводит меня с ума.
– Вполне тебя понимаю, – кивнула она.
– Ну и что мне делать?
– А почему люди приходят на твой сайт?
– Не знаю… Недавно на форуме «Анонимных фоторепортеров» обо мне написали хвалебную заметку, а потом еще премия подстегнула интерес. Плюс твои замечательные эссе, и «Проект 9:09» обрел популярность.
– Да, все это могло помочь привести посетителей на сайт. Но по какой причине они возвращаются?
Я пожал плечами:
– Может, им фотки понравились и все остальное тоже?
– А о чем ты думал, когда делал эти крутые фотки, которые всем так нравятся?
– Да ни о чем конкретном. Просто пытался запечатлеть то, что делает людей особенными, что заставляет меня почувствовать какую-то связь с ними.
– То есть ты не думал о том, кто в итоге будет смотреть на твои снимки, верно?
– Верно. Такое мне и в голову не приходило.
Она медленно кивнула:
– Значит, ты дошел до такого уровня, что даже получил премию, просто занимаясь своим делом и не заморачиваясь размышлениями, кто что может подумать?
Клянусь, я едва не потянулся через столик, чтобы взять Асси за руки, но это было бы уже слишком: мы же не в старомодном фильме. Поэтому просто выпалил:
– Ты не представляешь, как разговор с тобой бодрит!
– Это что, комплимент?
– И еще какой!
– Ну тогда спасибо, – ответила она с серьезным видом. – Знаю, говорить легко, но, может, тебе просто стоит меньше думать и больше доверять собственным инстинктам? Ты ведь по-прежнему делаешь это ради мамы, верно?
– Да.
– В таком случае веб-сайт и все остальное – лишь побочный результат, а не суть твоей работы… Не думай о них, когда снимаешь. Думай о том, что перед тобой. – Она помолчала, и ее голос слегка дрогнул, когда она добавила: – И о маме.
Глава 25
Документальная фотография – это не фотография из жизни как таковая. Это такая фотография, которая полностью выражает смысл происходящего.
КОГДА Я ДОБРАЛСЯ ДО ДОМА, В ОКНАХ СВЕТА НЕ БЫЛО – как и машины Сета перед входом. По наитию я остановился у гаража – и да, отец все еще сидел там, со включенным на полную громкость радио. Меня он не заметил. С минуту я наблюдал за его работой и увидел, как он посмотрел на плакат с желтым мотоциклом. Дважды.
И во второй раз глядел на него не меньше минуты.
Я внезапно осознал, что, возможно, отец всю оставшуюся жизнь будет смотреть на этот мотоцикл и никогда его не купит: слишком уж занят заботами о нас, чтобы обращать внимание на самого себя – как бы мы ни старались на него повлиять.
Затем я подумал обо всем, что он сделал для меня и для Олли с тех пор, как умерла мама. Я имею в виду, если он не был на работе, то сидел здесь. Отец практически жил в гараже, чтобы постоянно находиться рядом с нами. Мы всегда знали, где его найти, если понадобится. И он старался, чтобы мы собирались за столом все втроем хотя бы раз в день. А еще усердно выполнял материнские обязанности и проверял, как у нас дела в школе… и за ее пределами.
Меня осенило: если в случае с мамой уже ничего не поделаешь, то отцу я, возможно, сумел бы помочь. Я мог бы подарить ему одну вещь, которую сам себе он никогда не подарит: крохотный проблеск солнечного света в жизни.
Отец меня увидел и убавил громкость.
– Привет, сын. Как дела?
– Хорошо.
Перед ним стоял корпус фонографа, зачищенный до деревянной основы и гладко ошкуренный. Отец втирал в него тряпочкой краску, почему-то красную. Не красновато-коричневую, как махагони, а именно ярко-красную.
Даже не знаю, почему меня это зацепило, но мне показалось, что папа ошибся: проделать столько работы, а потом все испортить неправильным цветом? Обычно отец старался придать старинному барахлу его изначальный вид.
– Гм, а почему такой красный? Дело, конечно, твое, но таким цветом только пожарные машины красить. Разве так фонограф выглядел, когда был новеньким, а по земле бродили динозавры?
Отец покачал головой с таким видом, словно я безнадежен.
– Всем известно, что во времена динозавров для проигрывания пластинок использовали птичек с острым клювом. – Увидев на моем лице озадаченное выражение, он вздохнул. – Проехали, – положил кроваво-красную тряпку и уселся на табурет. – Я его не крашу, а накладываю нижний слой – разведенную краску. Поверх нее пройдусь морилкой цвета красного дерева. Там, где я разотру морилку посильнее, например в центре панелей или на выступах, ее слой окажется тоньше, а значит, сильнее проступит нижний оттенок. Так будет больше контраста между разными участками.