Марк Олшейкер – Тень убийцы. Охота профайлера ФБР на серийного убийцу-расиста (страница 39)

Мы спросили, сколько времени он провел в бегах. Понятно, что без денег ему было не обойтись, и я хотел проверить свою теорию насчет того, почему он не попытался ограбить банк, применив навык, которым пользовался умело и уверенно. Здесь он подтвердил все мои предположения. Он знал, что находится в розыске и что полицейские управления по всей стране будут его искать. В банках установлены камеры наблюдения, и даже если он, замаскировавшись, возьмет деньги, его схватят раньше, чем он успеет уйти. У него также был неудачный опыт со взорвавшейся и брызнувшей краской пачкой валюты при ограблении одного банка, и он не хотел рисковать.

Думал ли он о каком-либо другом грабеже или краже?

Он ответил неопределенно, но было ясно, что врожденная паранойя обострилась к тому времени, и прежняя последовательность и ясность мысли были потеряны. Он хотел вернуться домой, в Алабаму, или куда-нибудь еще на юг и чувствовал, что положение становится отчаянным. Он и раньше сдавал донорскую кровь и знал, что таким образом можно быстро получить наличные.

Разве он не думал, что, даже назвавшись другим именем, окажется в пункте сдачи в еще более уязвимом положении?

Он посмотрел на нас так, как будто мы действительно не поняли. Конечно, одно дело – сидеть в тюрьме и думать обо всем этом сейчас. Но когда ты в бегах и взгляд каждого незнакомца может привлечь копов, мыслить ясно ты уже не способен. Он почти дошел до точки. Требовались деньги – перегруппироваться, найти для ночлега лучшее место, чем приют, и подумать, что делать дальше. Он всегда был мобилен, но без денег не попутешествуешь.

Как и в предыдущих интервью с представителями правоохранительных органов, он подробно описал свои убеждения, из чего выяснилось, что у нас столько же шансов изменить его взгляды, сколько и у него повлиять на наши. В его параноидальной, бредовой системе евреи гнусно контролируют все механизмы управления и коммерции, а чернокожие, которые не вполне даже люди, играют роль их невежественных пешек. И вот эта система представлялась ему вполне логичной и соответствующей его ценностям, так что вырываться из нее он не хотел. Когда пытаешься убедить такого человека в реальной нелогичности их мышления, его аргументы слабеют и чахнут, но он твердо придерживается своих идей, потому что изменить мышление означало бы признать свою собственную несостоятельность. Фактически Франклин сравнил свою трехлетнюю, до ареста, серию убийств с трехлетним служением Христа до его ареста и распятия. Он твердо верил, что исполняет волю Бога, и оправдывал свою цель, говоря, что, если бы Господь хотел, чтобы все народы смешались, он создал бы только одну расу.

Прорваться через защитную раковину нам удалось только один раз, когда мы упомянули его дочь Лори. Ко времени нашего разговора ей было около десяти лет. Мы знали, что он не видел ее, так как находился за решеткой, и жаловался, что бывшая жена не позволяет им общаться. Франклин действительно впал в уныние, когда говорил о ней, чего не случилось, когда он говорил о людях, которых убил, включая двух подростков.

В этом отношении он был типичным серийным убийцей. Жертвы, которых он убивал, были для него безличным реквизитом, подлежащим полной объективации. Члены его собственной семьи были настоящими людьми, достойными настоящих эмоций с его стороны. Хотя он оставил мать Лори при рождении ребенка, с годами Франклин, возможно, стал более уязвим эмоционально. Ребенок уже был не абстракцией, но живой десятилетней девочкой, и его печаль, вызванная невозможностью участвовать в ее жизни, казалось, можно было пощупать. Франклин тешил себя выдумкой: вот находился бы рядом, был бы хорошим и благосклонным отцом, в отличие от своих собственных родителей. Примечательно, что в его случае это естественное человеческое чувство было просто еще одним проявлением нарциссизма и отсутствия эмпатии. Дело было не в том, что Лори не хватало отца, а в том, что ему не дали возможности быть ее отцом, на что он имел полное право. В центре всего был он, а не девочка, росшая с клеймом дочери серийного убийцы-расиста.

У нас была с собой камера, и он попросил сфотографировать его и отправить снимки ей. Затем он встал в центре комнаты и продемонстрировал череду поз, характерных для мастера боевых искусств или культуриста. Сначала я подумал, что он разыгрывает нас, но нет, он выглядел совершенно серьезным. Он хотел, чтобы десятилетняя дочь увидела его вот таким.

Впервые и только в тот раз мне стало его жаль.

Глава 18

На обратном пути в мотель мы заехали в винный магазин за бутылкой рома и 12-баночной упаковкой кока-колы, а когда добрались до моей комнаты, то набрали в ведерко льда из стоявшего в холле автомата, открыли бутылку и банки и приступили к заполнению двух анкет оценочного интервью. Я никогда не делал записей во время самого интервью, потому что это могло бы отвлечь интервьюируемого и нарушить установившийся ритм и интенсивность разговора, поэтому сразу же после интервью мы пытались перенести все, что помнили, на бумагу. Дошло до того, что, услышав от заключенного значимый ответ, я уже мог мысленно прикинуть, что впишу в анкету. В данном случае мы обсуждали каждый пункт, а затем Кен заполнял формуляр.

Сначала мы занялись Трапнеллом.

В гораздо большей степени, чем Франклин, Трапнелл пожелал поиграть с нами, рассказывая о своих преступлениях в третьем лице, словно обсуждал кого-то другого. Это напомнило мне о том, как взаимодействовал со следователями Тед Банди. Трапнелл хвастался, что может симулировать любое психическое расстройство достаточно хорошо для того, чтобы обмануть судебного психиатра, и когда мы сказали: «Несколько психиатров заявили в суде, что вы сумасшедший», ухмыльнулся и ответил: «Кто я такой, чтобы опровергать слова столь выдающихся профессионалов?»

Мы поспорили о том, смог ли бы я поймать его, если бы он вдруг сбежал. Я сказал, что знаю: он разорвет любые контакты со своей семьей, поскольку федералы будут следить за ними, как это было в случае Франклина. Но добавил, что знаю и еще кое-что: его отец был высокопоставленным морским офицером, которого он любил и уважал и которому хотел подражать. Преступный разгул Гэри начался, когда отец умер. Я сказал, что мои агенты будут следить за могилой на Арлингтонском национальном кладбище на Рождество, в день рождения его отца и в годовщину смерти.

Я увидел, как он изменился в лице и, сам того не желая, расплылся в ироничной улыбке. «Вы меня поймали!» – признал он.

Потом я спросил, зачем он кричал: «Свободу Анджеле Дэвис!» Снова заулыбавшись, он заявил, что ратует за освобождение чернокожих и исправление всех тех несправедливостей, что были совершены против афроамериканцев с тех пор, как их привезли сюда в качестве рабов. Но объяснение представлялось слишком уж гладким и отрепетированным. Мы продолжали на него наседать, и в конце концов он перешел к реальной мотивации, как и Дэвид Берковиц, который в конечном счете признался, что, выдумал насчет собаки соседа, которая якобы приказывала ему убивать.

Трапнелл сказал что-то вроде: «Я знал, что этот угон самолета сопряжен с большим риском и может не сработать. А если этого не произойдет и меня арестуют, мне будет очень тяжело. Я знал состав заключенных федеральных тюрем и прикинул, что если большие чернокожие братья сочтут меня политическим, у меня будет гораздо меньше шансов оказаться порезанным или изнасилованным в душе!»

Так вот в чем было дело! Несмотря на извращенный цинизм этой идеи, мое уважение к его преступной изощренности возросло. Этот человек сознательно готовился к любым неожиданностям.

Этот инсайт стал важным моментом в обучении наших переговорщиков по заложникам, одним из которых и я был когда-то. Всякий раз, когда противник предъявляет требование или делает непонятное заявление, такой факт нужно брать на заметку. Это может означать, что динамика переговоров изменилась, и вы теперь ближе к финалу, что мысленно он уже перешел к следующему этапу, и переговорщик должен реагировать соответствующим образом. Таким образом можно предотвратить вспышку насилия.

Теперь сравните это мышление с мышлением Франклина, который, чтобы не попасться, придумывал изощренные планы, заранее выбирал самый прямой путь из города, избавлялся от орудий убийства, менял машины и изменял внешность с помощью маскировки. Чего он не планировал, так это того, что будет делать, если его схватят и посадят в тюрьму, – он всего лишь пытался сбежать. Его страстная ненависть к афроамериканцам исключала возможность какого-либо соглашения с чернокожими заключенными, и заключенные-афроамериканцы, знавшие его отвратительную репутацию, убили бы его уже на третий день пребывания в Марионе, тогда как Трапнелл имел гораздо больше шансов на то, что его оставят в покое.

На самом деле Трапнелл не испытывал к Франклину ничего, кроме презрения. Когда мы сказали ему, что только что беседовали с Франклином, он обиделся. «Вы пришли сюда поговорить со мной, а потом потратили свое время на разговоры с этим идиотом-расистом?»

Когда мы с Кеном, сидя в гостиничном номере, переключили внимание на Франклина, то сошлись на том, что имеем довольно полное представление о его характере и психологическом портрете. Почти все важные элементы, которые я отмечал раньше, оказались точными, и то, как он описывал несколько недель, которые провел в бегах, подтвердило, что повышение уровня стресса поставило его в уязвимое положение. Его жизненный путь действительно определялся сочетанием основных физиологических особенностей, с которыми он родился, его дисфункциональным, жестоким воспитанием, социальными привычками и предрассудками окружения, а также тяготением к экстремистским группам, которые, по его представлению, должны были помочь ему компенсировать недостатки, подкрепленные постоянной подпиткой из наполненной ненавистью пропагандистской литературы.