Марк Олден – Гайджин (страница 19)

Он смотрел на японцев в течение нескольких секунд и сказал то, что было у него на сердце. Ничего уже нельзя было исправить, если даже и постараться. Джийчи спросил его, не боится ли он за свою жизнь, если начнется война. На что де Джонг ответил ему, что если огонь разожжен, то как можно приказать ему сжигать это и не сжигать то. После этих слов Джийчи за всю оставшуюся дорогу не проронил ни слова. А когда де Джонг заговаривал с ним, то очень внимательно его слушал, тем самым не оставляя у де Джонга никаких сомнений в том, что готовил о нем какой-то отчет.

Каназава оказалась очаровательным, как и говорил молодой Канамори, городком с узкими петляющими улочками, совсем не изменившимися с семнадцатого века. Сильный снегопад только еще более подчеркнул его прелесть. Однако снег расстроил Канамори. Он ужасно не любил холод и предпочитал Токио, где никогда не было снега и было невероятное количество хорошеньких лавочек. Одно лишь радовало его в Каназаве — это парк Кенрокуэн, самый живописный парк в Японии с искусственными водопадами, речками, прудами и великолепно спланированными бегущими ручейками.

Когда они проезжали мимо парка, де Джонг сказал, что он гулял здесь еще в те времена, когда этот парк был собственностью князя Маэда, а клан Маэда в то время правил Каназавой. Князь Маэда сам наградил его за верную службу. Он подарил де Джонгу прекрасного белого коня.

Канамори и Джийчи знали, что Маэда правили городом в семнадцатом веке. Но никаких комментариев от них не последовало.

Немного погодя Канамори спросил де Джонга, помнит ли он, что произошло с его белым конем.

— Нет. Наверное, это придет ко мне позже.

Сердце его билось быстрее обычного. Так много виденного и потом забытого сейчас смутно вспоминалось еще раз.

Дом барона Канамори, выходящий фасадом на парк Кенрокуэн, оказался настоящим дворцом. В нем была масса изящных перегородок шойи, экранов, старинной керамики и бесценная коллекция отпечатанных с деревянных матриц гравюр. Де Джонг вначале никак не мог смириться со спартанской элегантностью комнат, но вскоре он преодолел свои предрассудки и посмотрел на дворец глазами японца. То, что раньше ему казалось голой комнатой с одиноко стоящим предметом мебели, теперь предстало перед ним как пространство с раздвижными перегородками, напольными матами, резьбой на деревянных стенах, чайным кабинетом и вазой с цветами. Совершенство вкуса. Ничего лишнего, ничего нельзя добавить.

Единственное, что досаждало де Джонгу, так это температура. Холод стоял такой, что даже у латунной обезьяны наверняка бы отмерзли яйца, но это явно никого не беспокоило, кроме него. Тепло, если это можно было так назвать, исходило от маленькой жаровни — хибати. Она только наполовину была наполнена горящим древесным углем и пеплом. В гостиной дела обстояли получше. Она обогревалась ирори, плитой, сложенной из камня и врытой в землю. Это была преемница японского очага. Никакой трубы. Просто огромная квадратная дыра в центре пола. По идее дым должен был выходить в отверстие в крыше. Но почти всегда он оставался в комнате, щипал глаза и вызывал беспрестанные приступы кашля.

Барону Канамори было шестьдесят. Это был тонкий маленький мужчина с огромной головой, на которой топорщились коротко остриженные седые волосы, и с немигающим взглядом ястреба, устремляющегося на свою жертву. Свое внушительное состояние он сколотил на перевозке нефти, переработке железной руды, производстве сигарет и импорта риса из Формозы и Кореи. Он очень гордился тем, что его предки были самураями на службе у императоров, сегунами и военачальниками. На его черном кимоно был нашит семейный герб: перекрещенные черно-бурая лисица и два золотых дерева императрицы.

Де Джонг, конечно, с некоторым опасением ждал встречи с ним. Как бы то ни было, но этот старичок — и это было общеизвестно — был мистиком, который мог целыми днями обходиться без пищи, медитировать, сидя у водопада в парке Кенрокуэн, и проводить многие часы, стоя на коленях перед пустой стеной в молчаливом самосозерцании. Судя по словам молодого Канамори, который не очень-то вдавался в детали, он был близко знаком со многими высшими военными и политическими чинами. Барон был также связан с различными секретными обществами — и теми, что имели патриотическую направленность, и теми, что занимались боевыми искусствами. Де Джонг не спрашивал, вели ли эти связи к якудзе. Он просто допустил, что это вполне может быть. Для всех, кто хоть немного знал Японию, не было секретом, что якудзы были громилами по найму и первоначально использовались консервативными бизнесменами против либерально настроенных политиков.

Молодой Канамори сказал:

— Одним из самых выдающихся качеств моего отца является настойчивость. Он самостоятельно мыслящий человек и упорен во всех делах. Япония — его первая любовь, возможно, его единственная любовь. Он все сделает, чтобы защитить ее. Всем нам — моей матери, сестре и мне — он не раз говорил, что, может быть, нам придется отдать свои жизни за Японию.

Де Джонг засомневался, все ли в порядке у барона с головой. Не спятил ли он слегка?

Молодой Канамори иногда рассказывал де Джонгу о секретных обществах. «Черный дракон», «Белый волк», «Кровавое братство» были патриотическими объединениями и одновременно являлись клубами по изучению боевых искусств. Они существовали с девятнадцатого века и сначала собирали информацию о самых мощных предполагаемых противниках Японии — Китае и России. Позже они расширили круг своих интересов и стали собирать данные о других странах Азии, Африки, Европы и Америки. Их членами были министры, видные промышленники, военные, журналисты, студенты, агенты спецслужб.

Де Джонг считал, что это дало возможность барону Канамори стать чем-то вроде неофициального мастера шпионажа. Националист до мозга костей, он свято верил в то, что военные снова должны править Японией, как это уже было раньше, в девятнадцатом веке, перед реставрацией.

Молодой Канамори говорил о якудзе очень неохотно. Он был идеалистом, и для него было довольно трудно принять гангстеров как необходимую составляющую часть политического процесса. Но он считал, что во всем должен поддерживать отца, а это означало — не задавать ему лишних вопросов о предназначении якудзы. Барон же настаивал на том, что якудза играет одну из главных ролей в судьбе Японии. На Японии скрещивались интересы Китая и России в борьбе за влияние на Дальнем Востоке. Великобритания и Америка тоже были потенциальными врагами: они имели колонии на Тихом океане и хотели еще больше. Если Япония не сможет утвердиться в своих правах в этом уголке земного шара, то она, скорее всего, превратится в колонию. Чтобы избежать этого, ей нужна помощь всей нации. Всей.

Де Джонг находил эту концепцию восхитительной Якудза, порочная и пользующаяся дурной славой организация, каким-то образом была вовлечена в национальную политику. Замечательно. Подлецы и мошенники каким-то образом проникали и в правительство Великобритании, но строго на индивидуальной основе, как одиночки, а не как представители тайных обществ. Безусловно, якудза прокладывала себе дорогу силой. Это были люди, которым нечего было терять. Де Джонга восхищала их способность заниматься своим делом без тени стыда или вины за содеянное. Ему хотелось знать, является ли барон Канамори оябуном.

Но в холодной задымленной гостиной вопросы задавал барон Канамори де Джонгу. Первые вопросы он задавал молча, только глазами. На англичанина еще никогда в жизни не смотрели так пристально. Спустя несколько секунд барон попросил своего секретаря Джийчи и сына оставить их одних и сделать так, чтобы его и гайджина никто не беспокоил.

Когда они остались одни, барон взял лицо де Джонга в свои маленькие руки. Они были неестественно горячими. Де Джонг чуть было не отпрянул, но сдержался. Надо было прямо взглянуть на вещи и раз и навсегда решить для себя, кому он принадлежит: Англии или Японии.

Барон медленно прошелся пальцами по лбу, глазам, ушам и рту де Джонга, и тот почувствовал, как его первоначальная нервозность начинает исчезать. Да, в этом маленьком седовласом человеке было что-то не похожее на других, но оно уже не внушало беспокойства. Он наверняка не хотел причинить де Джонгу никакого вреда, и де Джонг вдруг почувствовал полное спокойствие и отрешенность. Барон хотел узнать о нем все, что возможно. Прикасаясь к де Джонгу, он путешествовал по его душе. Он читал книгу его сознания и прикасался к огоньку его жизненной силы.

Барон произнес единственное слово:

— Бушидо.

Де Джонг выдержал его взгляд и ответил, что это означает кодекс воинской чести. Верность своему повелителю, храбрость в битве. Честь превыше жизни.

Барон с шумом выдохнул воздух. Он был удовлетворен.

— Ты прибыл вовремя. Япония нуждается в тебе, гайджин. Мы должны спешить и объяснить тебе то, что ты уже знаешь.

Барон Канамори, его сын и де Джонг покинули дворец за час до полуночи и поехали к морю, в храм, расположенный в долине в трех милях от дома Канамори. Они должны были провести канун Нового года в молитвах со священниками Шинто и просить благословение для семьи Канамори в наступающем году.

Ночь становилась все холоднее, на небе взошла полная луна. Потом снова повалил снег. Де Джонг никогда в жизни не видел такого роскошного белого снега. Внутри лишенного каких бы то ни было украшений храма все трое зажгли свечи и стали помогать священникам, одетым в темное, продавать талисманы и предсказания будущего длинной очереди собравшихся богомольцев. Богомольцы тоже пришли позвонить в храмовый колокол и помолиться за наступающий Новый год. В морозном воздухе, погруженный в звуки колоколов и деревянных барабанов, де Джонг никогда еще не чувствовал себя таким счастливым, как сегодня. И умиротворенным.