Марк О’Коннелл – Динозавры тоже думали, что у них есть время. Почему люди в XXI веке стали одержимы идеей апокалипсиса (страница 23)

Получив вознаграждение за свои повествовательные услуги (пятнадцать центов, гвоздь, раковину улитки – ведь даже после полного экономического и экологического коллапса еще можно заработать), Находкинс начинает рассказывать свою историю. Он возвращает нас в эдемский мир природного изобилия и красоты, к пышным ландшафтам с мягкими и пушистыми трюфельными деревьями, зелеными холмистыми равнинами и блаженно улыбающимися животными различных интересных видов, которые рождены воображением доктора Сьюза. В это-то райское царство и прибывает Находкинс – опять же, только в виде пары зеленых рук.

Попав туда, сообщает нам Находкинс, его в первую очередь поражает красота трюфельных деревьев, с помощью которых он сразу же планирует разбогатеть. Он строит небольшую лавку, а затем срубает свое первое трюфельное дерево, чтобы изготовить из его листьев ткань. Далее он создает одежду, называемую «всемнужка»[75], уродливую и несуразную до полного абсурда.

Именно тогда мы встречаемся с Лораксом, толстым существом с экстравагантными усами, чем-то похожим на актера Уилфорда Бримли, если его изобразить в виде мягкой игрушки. Он вылезает из-под пня первого срубленного дерева, чтобы во всеуслышание выразить недовольство тем, как Находкинс жестоко обращается с землей.

– Я – Лоракс, – заявляет он. – Я говорю от имени деревьев.

Но на самом деле он разгневан из-за «всемнужки».

– Что же это такое? – спрашивает он. – Какой цели мог служить столь нелепый аксессуар, и почему, черт возьми, его сочли достойным того, чтобы ради него срубать прекрасное дерево?

Тогда Находкинс терпеливо объясняет, что это «Прекрасное-То-Что-Нужно-Всем-Людям» – это и рубашка, и носок, а может быть и перчаткой или шляпой, или ковром, или подушкой, или простыней, или занавеской, или даже чехлом для велосипедного сиденья. Лоракс, выступая теперь не только от имени деревьев, но и от имени читателя, обвиняет Находкинса, потерявшего рассудок от жадности, и утверждает, что никто и никогда не купит его бессмысленный товар. Но он ошибается: спрос на «всемнужки» настолько быстро растет, что не поспевают рубить деревья. Тогда изобретают новый Супер-Хакер-Топор, чтобы одним ударом можно было рубить ряды деревьев; при этом он изрыгает в воздух огромные клубы дыма, разрушая среду обитания животных. Находкинс допускает, что ситуация достойна сожаления, но настаивает на том, что все это неизбежно. Он рассуждает привычно: «Бизнес есть бизнес», и, в конце концов, люди же хотят «всемнужку».

Именно из-за этого перед сном мы развили дискуссию о природе потребительского желания, о том, где кончаются необходимости и начинаются «всемнужки».

Сын говорил, что «всемнужки» дурацкие и что клиенты Находкинса, которые покупали их, «полные тупицы». Я соглашался, но отмечал, что все мы иногда расточительны и покупаем всякие странные «всемнужки», а потому не стоит забывать, что все мы в той или иной степени «полные тупицы». Да и в любом случае нехорошо обзывать людей, хотя я понимаю точку зрения сына.

– Но у нас нет «всемнужек», – протестовал он.

– Технически это правда, – говорил я. – Потому что это ненастоящая вещь и ты не сможешь ее купить, даже если захочешь. Но, возможно, доктор Сьюз имеет в виду то, что мы все склонны приобретать вещи, которые нам не очень-то и нужны. Я думаю, это метафора.

В этот момент я услышал лязг и хрипы машинерии моей докторской диссертации по английской литературе, приходящей в состояние вялого оживления.

– Ты знаешь, что такое метафора? – спросил я.

Сын отвернул лицо к стене и сжал губы, как он обычно делает, когда не хочет признаваться, что чего-то не знает. В последнее время я заметил в нем интеллектуальное тщеславие. В целом это не особенно привлекательная черта в людях, но я не могу не найти ее очаровательной в нем, хотя иногда это меня расстраивает.

– Я знаю это! – сердито говорит мой сын, когда ему скажут то, что он уже знал, а иногда и то, чего он не знал.

Я постарался объяснить ему, что такое метафора, хотя не был уверен, что он понял.

– Так что, может быть, «всемнужка» – это то, что нам на самом деле не нужно, – предположил я, – но все равно очень хочется.

– Как, например, что? – поинтересовался он.

– Может, как мини-фигурки Лего? – предложил я.

– Нет, – ответил он. – Мини-фигурки – не «всемнужки».

Сын был раздражен, он оперся о мое плечо, чтобы приподняться в постели, и тогда уже я задался вопросом, не повредит ли эта дискуссия в конечном счете более серьезной цели сказки на ночь – уложить его спать.

– А разве нет? – мягко возразил я, более или менее вопреки здравому смыслу.

В последние несколько месяцев мой сын был одержим мини-фигурками «Лего». Их упаковывали так, что вы не знали, какую фигурку получите, пока не купите и не откроете ее. Чем больше фигурок вы покупали, тем более росла вероятность, что в пакете, который вы только что приобрели, будет игрушка, которая у вас уже есть, – парень в банановом костюме, лего-Бэтмен в розовой пачке, зомби в деловом костюме, – и тогда приобретение становилось совершенно ненужным.

Парадоксально, но мини-фигурки выпускались ограниченным тиражом, и в игру вступал эффект полноты коллекции. Чем ближе сын был к полному комплекту конкретной серии, тем более решительным он становился, даже приобретая одинаковые фигурки дважды или трижды. («Фу, опять человек-хот-дог!») Время от времени он понимал – мы с матерью объяснили ему, – что это была циничная маркетинговая уловка со стороны корпорации «Лего», но понимание не ослабило его аппетита к дальнейшим приобретениям.

Какое-то время в магазине игрушек, куда мы часто приходили, работал парень с феноменальной способностью – с помощью длительной и тщательной пальпации он угадывал, какая фигурка находится в пакете, но в конце концов он исчез. Надеюсь, его не уволили за то, что он использовал свой Богом данный дар для того, чтобы помочь таким клиентам, как мы, хакнуть систему мини-фигурок «Лего».

Оскорбленный тем, что я отнес мини-фигурки «Лего» к категории «всемнужек», сын бесстыдно нанес удар ниже пояса, предположив, что мой кофе тоже был «всемнужкой».

– Не думаю, что кофе подпадает под разряд «всемнужек», – сказал я.

– Но ты же не нуждаешься в кофе, – отметил он.

– Да, – ответил я, – никто не нуждается в кофе, но в нем много полезных свойств для здоровья.

– Что такое полезные свойства? – задал вопрос сын.

– Полезные свойства – это то, что полезно. Хорошая вещь.

– Но выходит, что ты получаешь слишком много полезных свойств. Тебе разрешается, – тут он сделал паузу, чтобы хотя бы приблизительно подсчитать, сколько чашек кофе мне будет разрешено, – только две чашки кофе в неделю.

– В неделю? – изумился я.

– Четыре чашки, – пошел навстречу он.

– Я думал, мне разрешат две чашки в день, – сказал я.

– Четыре в неделю, – настаивал сын.

Спор продолжался бесконечно, доставляя мне, если честно, истинное наслаждение. Каким-то образом он почувствовал в моем действительно чрезмерном потреблении кофе быстрый путь к моральному превосходству. Тут он мог законно критиковать меня за излишество (в его случае это были шоколад, пирожные и т. д.), в котором, по его мнению, я несправедливо упрекал его.

Затем он предположил, что книги также можно считать «всемнужками». Несмотря на то что я воспринял это как возмутительное заявление и даже как еще более существенный удар по сравнению с кофе, оно не было таким уж неожиданным. Довольно часто, два или три раза в неделю, по утрам у дверей нашего дома появлялась посылка, и сын старательно изображал раздражение, когда я разворачивал очередную книгу.

– Еще книги? Слишком много полезностей, папа!

– Я правда думаю, что книги нельзя назвать «всемнужками», – сказал я. – По-твоему, я создатель «всемнужек»? Неужели и сам доктор Сьюз занимается созданием «всемнужек»?

Он отреагировал так, как всегда реагировал, когда знал, что я загнал его в угол в споре. Так же он реагировал, и когда моя шутка была хороша, но он не хотел доставлять мне удовольствия смехом. Сын застонал и покачал головой:

– Ах! – сказал он, поджав губы, чтобы не улыбнуться, и одарив меня одним из своих «жестких взглядов» (этот прием он позаимствовал из книг о Паддингтоне[76]).

Ответив на его взгляд своим, не менее жестким взглядом, я тем самым без слов инициировал по давно согласованному протоколу нашу визуальную дуэль. Это была одна из моих любимых игр с сыном. С помощью нее я мог не спеша заглянуть ему в глаза, чтобы внимательно изучить, и это приводило к почти невыносимому лучезарному сиянию его глаз. В обычной жизни у меня для этого почти никогда не было повода.

Как ни забавно читать ребенку «Лоракса», все равно это печальный ритуал. Даже если ребенок смеется над Лораксом, когда тот печально оглядывается назад на Находкинса и поднимает себя в воздух за штаны, и даже если вы смеетесь вместе с ним, вы не можете игнорировать суть истории, которую рассказываете.

Последнее трюфельное дерево исчезло, фабрика по производству «всемнужек» заколочена ставнями, и сама природа в предсмертной агонии. Вы рассказываете своему ребенку историю мира, в котором он родился, и его вероятного будущего.

А потом конец рассказа с его ужасной надеждой. В последних строках книги Находкинс возвращается к своему собеседнику, посреднику в этой истории – маленькому мальчику, которому читают и которым в моем случае является мой сын. Он говорит о небольшой куче камней возле заброшенной фабрики, в которой на большом переднем камне выгравированы загадочные слова: «ЕСЛИ ТОЛЬКО». Находкинс долго ломал голову над смыслом этих слов, но теперь, говорит он, когда его собеседник здесь (а следовательно, теперь и мой сын), «слова Лоракса» уже не так таинственны. «ЕСЛИ ТОЛЬКО кто-то вроде тебя / как следует не позаботится, / лучше уже не станет. Не станет».