Марк Миллз – Дикий сад (страница 4)

Волнительная дрожь заставила его сбавить шаг, но причиной был не повсеместный хаос. Адам знал город хорошо, даже интимно, но только по книгам. А если его ждет разочарование? Если «уникальное культурное и художественное наследие» Флоренции, о котором он с такой уверенностью писал в своих сочинениях, оставит его равнодушным? Едва успев подумать об этом, он оказался перед мостом, переброшенным через Арно, являвшей собой не живую, звонкую и искрящуюся речушку, а мутный бурый поток, более подходящий для какого-нибудь промышленного района.

Через пять минут Адам достиг пункта назначения, и от недавней настороженности не осталось и следа. Часовня Бранкаччи в церкви Санта-Мария дель Кармине, когда он вошел, была пуста и оставалась пустой еще четверть часа. Сюда – смотреть, копировать, учиться у молодого человека, изменившего лицо европейской живописи, – приходили Микеланджело и Рафаэль. Звали его Томмазо Гвиди – Мазаччо для друзей, – и умер этот неряшливый мальчишка, этот чудо-ребенок, в двадцать семь лет. Умер, оставив на этих стенах следы. Тот цикл фресок продолжили другие – Мазолино, фра Филиппо Липпи, имена, с которыми нужно считаться, – но их работы, помещенные рядом с шедеврами Мазаччо, казались безжизненными и плоскими.

Изображенные им фигуры требовали, чтобы их услышали, чтобы в них поверили, а некоторые даже грозили сойти со стен и хорошенько встряхнуть сомневающихся. Это были не знаки, не линии, ареальные люди. Мужчины и женщины. Сцена с изгнанными из Эдемского сада Адамом и Евой не нуждалась ни в объяснениях, ни в контексте. Она и теперь, по прошествии пяти с лишним столетий, производила сильнейшее впечатление: согрешившая пара, голые, грубо выписанные члены, твердые как гранит от тяжелой работы, они напоминали работников, выброшенных на улицу бессердечным хозяином. Адам закрыл лицо руками – сломленный, разбитый. Ева прикрыла срамное место, но лицо обращено к небесам. И в той распахнутой, бесформенной дыре, что Мазаччо дал ей вместо рта, – вся злость, все горе и непонимание мира.

Чем больше смотрел Адам на фреску, тем больше видел и меньше понимал. Определение истинного искусства? Он еще ежился от собственной нарочитости, помпезности, когда в часовню вошла пара.

Это были французы. Его густые черные волосы, убранные назад и разделенные на два симметричных крыла, слегка выступали надо лбом. О на была хрупкая, изящная, совершенно не похожая ни на Еву Мазаччо, ни на ту Еву, какой она стала бы через несколько лет после изгнания из изобильного Эдемского сада – высохшую и изнуренную.

– Добрый день, – сказал француз, оторвавшись от путеводителя. Его английский отдавал сильным акцентом.

Адама неприятно задело, что в нем так легко распознали не просто туриста, а именно англичанина.

– Американец? – спросил француз.

– Англичанин.

Слово вырвалось чересчур резко, отрывисто и прозвучало грубой пародией на англо-саксонскую надменность. Пара переглянулась, брови едва заметно дрогнули, и это разозлило Адама еще больше.

Бросив взгляд на тщательно уложенные и даже смазанные чем-то волосы француза, он подумал, как, должно быть, расстроил его недавний ливень, какой урон дождь мог нанести прическе. А может, масло как раз и сыграло защитную роль, не дав волосам намокнуть?

Наверное, его внимание показалось французу не совсем уместным.

– Что-нибудь еще?.. – спросил он, нервно переступая с ноги на ногу.

Адам перевел взгляд на фрески.

– Las pinturas son тиу hermosas[1], — сказал он на своем лучшем испанском и вышел из часовни, оставив французов наедине с гением Мазаччо.

Интересно, откуда появилась эта неприязнь к незнакомой паре? Стала ли она следствием того, что они в каком-то смысле помешали его общению с фреской? Или же сама фреска выпустила на свободу что – то прятавшееся глубоко в нем самом?

Глава 3

– Англичанин уже приехал?

– Нет, синьора.

– А когда приедет?

– Завтра.

– Завтра?

– Так он написал в письме. Двенадцатого.

– Я хочу увидеть его сразу же, как только приедет.

– Вы уже говорили, синьора.

– Ты не забудешь?

– Почему это я должна забыть? Подвиньтесь, пожалуйста, чуток.

– Помягче. Не толкай.

– Извините. Повернитесь, пожалуйста.

– Ты не обязана это делать, Мария.

– Знаю.

– Я могу найти кого-то другого.

– Так вы думаете, что я стану готовить и прибираться для кого-то еще?

– Ты – хорошая женщина.

– Спасибо, синьора.

– И отец твой был хорошим человеком.

– Он очень вас уважал, синьора.

– Знаешь, ты не должна так уж со мной любезничать. Тем более когда протираешь меня губкой.

– И он, синьора, тоже вас уважал.

– Знаешь, Мария, иногда мне кажется, что у тебя к старости чувство юмора появилось.

– Повернитесь, пожалуйста.

Глава 4

Выехав из Флоренции через ворота Порто-Романо, они сначала взяли курс на юг, в Галлуццо, откуда дорога свернула к холмам и пробежала мимо вольно раскинувшегося монастыря картезианцев.

По обе стороны дороги тянулись оливковые рощи, аккуратные ряды высаженных террасами деревьев, густые кроны которых отливали серебром под солнечными лучами. Тут и там на склонах холмов возникали виноградники и рощицы зонтичных сосен. Появлявшиеся время от времени темные аллеи кипарисов указывали на тропинки, ведущие к какой-нибудь изолированной ферме, неизменно охраняемой небольшой когортой высоких, стройных кедров. Если не принимать в расчет асфальтированную дорогу, по которой они ехали, прошедшие века, казалось, не внесли в эти мирные пейзажи никаких сколь-либо значимых перемен.

Откинувшись на спинку сиденья, Адам наслаждался открывавшимися видами и врывавшимся в открытое окно ветерком, приятно холодившим лицо и трепавшим волосы. Таксист трепался без умолку даже после того, как Адам признался, что по меньшей мере половина слов пролетает мимо ушей. Время от времени они, пассажир и водитель, встречались взглядами в зеркале заднего вида, и итальянец довольно хмыкал и кивал.

Когда дорога выровнялась, Адам повернулся и посмотрел назад, надеясь еще раз увидеть Флоренцию, но город уже скрылся из вида, спрятавшись за вереницу подступавших с юга холмов. Странно, но Адам нисколько не расстроился – в том, что Флоренция не выставляет себя напоказ, а держится скромно и настороженно, было что-то, что совпадало с его восприятием города.

Все утро он ходил по ее улицам, по каменным расщелинам, врубленным в нее наподобие решетки. Ее здания не выглядели больше радушно-гостеприимными – дворцы из простого камня, скопированные, казалось, с крепостей; церкви со строгими, без украшательств, экстерьерами, закованные по большей части в черный и белый мрамор; музеи, расположившиеся, как нарочно, в самых неподходящих строениях. И все же за этими суровыми, аскетичными фасадами могли скрываться какие угодно сокровища.

Ограниченный имеющимся в его распоряжении временем, Адам выбирал осторожно, тщательно, с почти математическим расчетом. Где-то ждали разочарования, когда признанные работы странным образом не находили в душе ни малейшего отклика. Но, сидя в убегающем выше и выше такси, он утешал себя тем, что это была всего лишь первая вылазка, наспех проведенная разведка. Он еще вернется – возможности для этого обязательно будут.

Сан-Кассиано устроился на высоком холме, доминировавшем над окрестным ландшафтом. Именно такое положение и определяло его роль на протяжении нескольких веков истории, хотя в путеводителе ни словом не упоминалась последняя из выпавших на его долю осад. Чем ближе подъезжало такси, тем яснее становилось, что опоясывавшие город стены никак не могли противостоять оружию, находившемуся в распоряжении как немцев, так и их противников.

Каких-либо шрамов войны Адам не заметил, хотя пострадала даже Флоренция, объявленная обеими сторонами «открытым городом» в знак уважения к ее архитектурному наследию. Когда наступавшие с юга союзники подошли к городу, немцы взорвали все исторические мосты, за исключением одного. Пощадили только Понте-Веккьо, но такая забота имела высокую цену. Прилегающие к реке здания на расстоянии прямой видимости от моста были заминированы, средневековые и более поздние постройки снесены до основания – так расчищалась местность для приближающегося сражения. В конце концов части союзников просто переправились через Арно в другом месте с помощью мостов Бейли и быстро освободили город.

Прошли годы, но рана, нанесенная в самое сердце старой Флоренции, оставалась открытой и не заживала. Если какие-то усилия по восстановлению былого величия и предпринимались, то в глаза это не бросалось. Вдоль южного берега вырастали новые здания с чистыми, гладкими лицами и четкими прямыми линиями – тинейджеры в очереди из пенсионеров. Единственным оправданием их появления было то, что, по крайней мере, пустыри чем-то заполнялись.

В Сан-Кассиано эта работа еще шла. Тут и там на лике города встречались оставленные войной оспины – руины разрушенных бомбами домов. Годами никто не обращал на них внимания, и только Природа забирала то, до чего у людей не доходили руки. Где-то дерзко тянулись вверх зеленеющие деревца; на грудах камней, неведомо откуда вытащив влагу, пустили корни кустики; из щелей в рассыпающихся стенах пробивалась сорная трава. Новые бетонные коробки в историческом центре служили еще одним доказательством тяжелых обстрелов, которым подвергся Сан-Кассиано.